Вадим Громов 
Искалеченный мир

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan - pupkin_vasia; OCR, ReadCheck - kotinet; Conv - shtuks) HL
«Вадим Громов  «Искалеченный мир»»: АСТ; М.; 2013
ISBN 978-5-17-078448-6
Аннотация

Великолепная четверка «одаренных» — Лихо, Книжник, Алмаз и Шатун.
Эти люди способны на всё. В их власти отменить Конец света, и только они могут спасти этот искалеченный мир. Если сумеют. И — если захотят.
Да и люди ли они теперь? Компания бойцов, обладающих нечеловеческими способностями, отправляется в свой последний путь.
Экстремальный тур «Санкт-Петербург — Улан-Удэ».
Путешествие по руинам цивилизации, последняя обзорная экскурсия, в окружении мутантов и отморозков, умеющих только одно: убивать.
Будет страшно. И — весело.

Вадим Громов
ИСКАЛЕЧЕННЫЙ МИР

Глава первая

Облака были самого обычного колера: желтовато-серого. Нормальные такие облака, от созерцания которых на душе сразу же и безоговорочно воцарялась законченная безоблачность, без малейшего намёка на пертурбации и прочие жизненные безобразия. Такой вот каламбур образовался, бывает… Желтовато-серые — конечно, самое то; и, если кто начнёт ныть, что бывает лучше, — дайте ему прикладом по темечку, чтобы мозги на место встали. Ну не бывает — и всё тут! До Сдвига, рассказывают, сплошь и рядом белые облака по небосклону шастали, при грозе — серые, чёрные, но никак не всех цветов и оттенков, с палитры шизанутого на весь кумпол рисовальщика.
Вот если вдруг малиновые потянутся или (тьфу-тьфу!) золотистые… тогда — да! Тогда финиш и полный загиб организма по всем статьям и категориям. Если, конечно, предварительно не принять меры безопасности. А желтовато-серые, да ещё и в июле — полная расслабуха и шалтай-болтай.
Алмаз лениво поелозил плечами, устраиваясь поудобнее, и бросил скучающий взгляд на остальных, пребывающих в точно таком же плотном безделье. Шатун привычно делал вид, что беззастенчиво дрыхнет, скрестив руки на мощной груди, даже в таком состоянии продолжая оставаться тем, кем он всегда и был. Гибридом связки «Ф-3» — родичем легендарной «лимонки» и стеклянной цистерны с горючкой, к которой, собственно, это дело и было присобачено. При первой же необходимости — рванёт, полыхнёт и переполошит так, что малиновые облака, по сравнению с окаянством Шатуна, покажутся безобидной развлекухой.
«Хамелеоны», висящие у кого на шнурках, у кого на цепочках, твёрдые образования каплеобразной формы, размером со сливу, появившиеся после Сдвига и по какому-то капризу того же Сдвига наделённые способностью чуять любые мутировавшие организмы Материка, были унылого цвета мышиной депрессии. Тускло-серого. Что дополнительно радовало. Вот, когда нальётся радужным свечением, тогда — аврал, ищи во все глаза, откуда очередная членовредительская неприятность прёт-вылезает.
Книжник, периодически поправляя сползающие с переносицы очочки, втрескался в пухлый том, на некогда глянцевой обложке которого теперь лишь смутно угадывалась суровая разборка суровых гомо сапиенсов с не менее суровой монстрятиной. Монстрятина пёрла напропалую, брызгая мутными слюнями, раздрызгавшись щупальцами — на пол-обложки, и три автоматных дула, отоваривающие помесь кракена с газонокосилкой щедрыми порциями свинцовых драже, не производили на вражину никакого впечатления.
Алмаз саркастически хмыкнул, поправив лежащую на груди неизвестно какую уже по счёту модификацию «калаша» с хорошей оптикой и ещё некоторыми полезными приспособами. Делающую выживание обладателя столь нужной вещи в окружающей действительности более уверенным и простым.
Книжника в их слаженный коллектив пристроил-впихнул родственник, чтобы в хилого книгочея — перефразируя известное изречение — «хоть по капле, вдавливали настоящего мужчину». Настоящий мужчина вдавливался в Книжника изумительно неохотно и вовсе уж — мизерными порциями. Коллектив поначалу попытался воспротивиться такому нововведению, но со временем привык, притерпелся и даже начал находить положительные моменты в присутствии худосочного, как выражалась Лихо — «милиталирически» настроенного, соратника.
Книжник перелистнул страницу, взволнованно потирая лоб. Судя по его реакции, у суровых гомо сапиенсов закончились патроны, и они пошли в рукопашную, отбиваясь всеми частями тела, включая пупок, копчик и третий глаз. В дозор этого книгочея брали довеском, чтобы не слишком расслаблялся и окончательно не пропал в пучине увлекательного чтива, зачастую не имеющего с реальностью ничего общего. Разве что чтиво не всегда было легковесным и развлекательным, скорее даже сегодняшний эпизод — исключение из правил. Обычно очкарик штудировал что-нибудь вроде «Большой Советской Энциклопедии», сохранившейся в здании библиотеки посёлка Суровцы. Читать он научился лет с пяти, и ещё через несколько месяцев кличка Книжник приклеилась к нему навсегда. Вторым увлечением Книжника, впрочем не идущим ни в какое сравнение со страстью к чтению, был просмотр досдвиговой кинопродукции, но на этот раз — исключительно развлекательной направленности. Боевички из разряда «всех убью — один останусь», вроде «Крепкого орешка», «Коммандо» и прочих экшен-изысков с сигалами и вандаммами. Герой-одиночка, живописно ломающий конечности, гектарами накладывающий поверженных душегубов и в конце — обязательно детерминирующий главгада зело впечатляющим образом.
— Слушай… — вдруг томно протянула Лихо, эротично наматывая на палец платиновый локон и призывно глядя на очкарика. — Книжник… Ты правда меня любишь? Без памяти, а?
— А? Что? — Книжник вынырнул в действительность, непонятливо уставившись на Лихо, в глазах у которой во всю прыть наяривал «камаринского» батальон бесенят самого шпанского облика. — Кого люблю?
— Меня, — невинно хлопая глазками, повторила красотка. — Любишь — нет? А то уже не знаю, надеяться мне или оставить всё как есть, поискав кого-нибудь подоступнее…
Шатун приоткрыл один глаз, надеясь на продолжение диалога. Алмаз потёр подбородок, ожидая того же самого. Хохмочка была уже приевшаяся, но иногда выдавала самые неожиданные результаты, примерно в пропорции пятнадцать к одному: Алмаз как-то, от нечего делать, вел скрупулёзный подсчёт на протяжении полугода и вывел данную закономерность. Но сегодня был не их день.
— Да ну тебя, — разочарованно отмахнулся Книжник, снова погружаясь в атмосферу кипучей схватки.
Лихо уселась со скрещёнными ногами, ещё пару раз стрельнув глазками в давно и прочно избранную жертву, но безрезультатно. Очкарик нетерпеливо добирал то, чего ему не хватало в жизни, то, к чему его почти не подпускали: приключения, стычки, адреналин. Адреналина — без натяжек — хватало, достаточно отойти всего-то на пару километров от места их дозора. Но Книжник и окружающая реальность в самых жутких её проявлениях — две категорически несовместимые вещи. Как Шатун и романтика. Как Алмаз и нечищеное оружие. Как Лихо и серьёзность.
— Тьфу на вас! — спустя некоторое время сообщила Лихо, прекратив будничное обволакивание Книжника своими чарами. — Никакого внимания даме… повеситься можно от апатии к прекрасной женщине со стороны сильной половины человечества.
— Иди, повесься, — меланхолично посоветовал Шатун, закрывая глаз. Неукоснительное соблюдение привычного ритуала шло по накатанной. Через полминуты Алмаз скосил глаза вбок, где раздавалось сосредоточенное пыхтение Лихо, отжимающейся на одной руке. Все как всегда… Седьмой год в одной компании, не считая Книжника, который попал сюда года два с половиной назад. Граница поселка, дозор, заезженные шуточки, никаких тебе развлеч…
— Стиляга пляшет, — напряжённо обронил в пространство Книжник, мгновенно потеряв интерес к чтению. Жизнь подкинула эпизод поинтересней, чем стороннее участие в фэнтезийной мясорубке.
Шатун открыл глаза, цепко окидывая взглядом окрестности. Алмаз приник к оптике, рассматривая неожиданного разрушителя рутины. Лихо продолжала отжиматься, прекрасно понимая, что здесь вполне обойдутся без неё.
Развлечение было даже не столько неожиданное, сколько дохленькое.
Причём в буквальном смысле слова. «Стилягой» объект прозвал Книжник, насмотревшийся своих киношек и уловивший некое сходство между танцами в одном из них и вихлявой походкой идущего к дозору мертвяка. Как бы сказал всё тот же любящий поэтические метафоры Книжник: «Не сильно побитый жизнью жмурик».
— Первый, это шестой. У нас «пешеход», — неторопливо сообщил в рацию Алмаз. — Как слышите?
— Слышу, шестой, — хрипнул динамик. — Проблемы или сами поладите?
— Какие проблемы, первый? — с ноткой уязвлённости откликнулся Алмаз, иронично переглянувшись с Шатуном. — Первый раз, что ли, говно пинком учить? Всё будет быстро и ласково… Отбой.
— Отбой. — Рация замолчала, и Шатун скомандовал Книжнику: — Метни, умник… Чтобы всё по-честному.
Тот, не отрывая взгляда от плетущейся вдалеке фигуры с ломаной походкой нежити, сунул руку в карман штанов и выудил оттуда начищенную до блеска монету. Медный пятак с гербом канувшей в былое империи взвился в воздух, взблеснув в тусклых солнечных лучах, и упал в ладонь хозяина.
Решка.
— Да что ты будешь делать! — Шатун ахнул кулачищем о ладонь. — Опять в пролёте! Банкуй, стеклорез. Не промахнись смотри… а то вдруг когда-нибудь…
— И как-нибудь, и жопой в грудь, — насмешливо продолжил Алмаз, упираясь прикладом в плечо, хотя мог прекрасно обойтись без этого. Но удовольствие следовало малость растянуть, хоть на долю мгновения. Выпади «орел», и пошёл бы неспешно Шатун: с рисовочкой, чуть ли не с песней, делать «гуляш по-мертвецки». Ритуал, чего уж. Каждый развлекается как умеет. Как жизнь позволяет… 
Лихо поднялась на ноги и замерла, глядя в сторону мёртвой мишени. Обречённой с секунды на мгновение упокоиться окончательно. Книжник так и вовсе застыл сущим изваянием, переводя взгляд с Алмаза на «стилягу». Он больше всего на свете хотел оказаться на месте снайпера; но в кариесном дупле бриллианты не водятся, вот незадача… Конечно, можно было разрешить шмальнуть разок-другой, будучи заранее уверенным, что Книжник скорее попадёт себе в тощую ягодицу, чем в мишень. С Алмаза бы не убыло. Но рисковать без толку никто не собирался.
Шатун щёлкнул пальцами ровно в тот момент, когда Алмаз потянул спусковой крючок. Ещё одна частичка ритуала, лекарство от скуки. Звуки щелчка и выстрела совпали, и череп бредущего метрах в двухстах от них «пешехода» брызнул бурым.
— Получите и распишитесь… — сказал Книжник, напряжённо сжимая в руках книгу, словно это он с её помощью только что завалил «стилягу».
— Когда Алмаз промахнётся, я влеплю Книжнику такой засос… — Лихо отвела взгляд от оседающего на землю мертвяка и посмотрела на очкарика с бесконечными восторженностью и мечтательностью. Настолько бесконечными, что они попросту не могли быть подлинными. Бесенята в её глазах заметно прибавили в количестве и матёрости. И, перейдя на следующий уровень танцевального мастерства, выделывали сложные балетные па. Книжник вздохнул и уткнулся носом в своё чтиво. Шатун тоже вздохнул даже не разочарованно — какой смысл разочаровываться в том, что просто-напросто не способно меняться? Алмаз никогда  не промахивается — и собрался продолжить полуденную дрёму. Попадётся и на нашей тропинке «пешеход». Ужо порезвимся, в ближнем контакте-то…
— Не по-ня-ла… — Лихо вдруг вытаращилась вдаль так, словно там нарисовались две «кляксы», устроившие сеанс смехотерапии путём рассказывания анекдотов про блондинок. И дело было даже не в том, что «кляксы» по природе своей не способны издавать членораздельных звуков.
— Он… он поднимается!
Мертвяк действительно вставал на ноги. Неуклюже, раскачиваясь из стороны в сторону, еле держа равновесие, но вставал! Сказать, что это было невероятно,  значило не сказать ничего. Алмаз с ошарашенной физиономией приник к оптике, пытаясь понять, почему происходит то, чего происходить никак не должно.
— Ох-ре-неть! — с чувством выдал Шатун, снова шандарахнув кулачищем по ладони. — Стеклорез, никак не думал, что доживу до такого эпохального события… Ты ли это?
— Что… не… ептыть… — Алмаз опустил «калаш» и обвёл сотоварищей взглядом, в котором бурлила целая гамма эмоций. — А ведь я не промазал. Слышь, Шатун? Глянь сам, если не веришь…
Он перебросил «калаш» верзиле, и тот сосредоточенно прилип к оптике, разглядывая предмет обсуждения. Через несколько секунд гамма эмоций на его лице догнала и перегнала ту, что терзала душу Алмаза, и невысказанный вопрос поняли все остальные: «Какого х…?»
«Калаш», вернувшийся к законному владельцу, коротко выхаркнул ещё один свинцовый сюрприз, и даже на большом расстоянии было заметно, как голова «стиляги» снова дёрнулась от попадания. Но он продолжал идти, раскачиваясь в пространстве зловещим неваляшкой.
Воздух пронзили новые выстрелы, полусгнившая одежонка на груди «пешехода» дёрнулась два раза, но без какого-то видимого эффекта. Хотя, если смотреть с точки зрения мертвяка, эффект как раз был. Четвёрка дозорных таращилась на приближающийся экземпляр фауны, как на ангела, вдруг явившегося перед ними с длинным списком накопленных прегрешений, категорически не подлежащих замаливанию.
— Моя очередь! — коротко рявкнул Шатун. Выскочил на дорогу, по привычке разминая плечи. «Хамелеон» на его груди начал выдавать скупой радужный перелив, и Шатун прихлопнул его ладонью, заставляя погаснуть.
— Куда?! — ахнула Лихо, бросаясь следом, но громила уже рванул навстречу «стиляге». И догнать его могла только пуля. Которая полная и законченная дурища. От других Шатун влёгкую  мог и увернуться.
— Первый, я шестой, — Алмаз лающим голосом бросал в рацию короткие фразы, напряжённо следя за убегающими друзьями. — У нас хаос, у нас хаос. Как поняли?
— Понял, шестой! У вас хаос! — рявкнула рация. — Группа пошла! Поточнее можно?!
— «Пешеход» какой-то неправильный попался! — выкрикнул Алмаз, наблюдая, как Шатун приближается к мертвяку. — Первый, отбой!
Рация каркнула ещё что-то, насквозь непечатное, но Алмаз уже не слышал, привычно ловя на мушку цель, продолжающую идти вперёд, вопреки всем законам, к которым жители Материка уже успели привыкнуть за последние три с лишним десятка лет. Прошедшие с момента Сдвига до сегодняшнего дня.
— Привет, вонючка. — В руках Шатуна, почти поравнявшегося с «пешеходом», материализовались два мясницких тесака, неуловимым для глаза движением, выхваченных из поясных ножен. Жмур, ведомый каким-то непонятным чутьём, махнул частично разложившейся конечностью в сторону верзилы.
Тесаки выписали в воздухе пару очаровательных в своей смертоносности кривых, и отрубленная по локоть рука, вместе с представляющей не самое гуманистическое зрелище головой, точнее — тем, что от неё осталось, шмякнулись в дорожную пыль. Тело, лишённое нескольких своих частей, продолжало жить, пытаясь достать Шатуна.
Громила изящным пируэтом переместился за спину «пешеходу». Тесаки скупо располосовали пространство, и тот грохнулся на землю. Отсечённые по колено ноги в грязнущих, полуразвалившихся армейских ботинках постояли ещё пару секунд и попадали в разные стороны, продолжая дёргаться. Из отрубленных конечностей вытекала бурая, едко пахнущая жижа. Шатун подумал ещё чуточку и внёс дополнение, отделив от тела последнюю руку.
Опоздавшая к раздаче Лихо застыла метрах в трёх от копошащейся в пыли анатомии и высказала всё, что она думает о Шатуне, скорчившем из себя героя-первооткрывателя. Точнее — первоотрубателя. Речь была короткой, но образной. Слово «идиот», прозвучавшее в ней, было самым невинным и кротким. Броситься, как сопливый мальчишка, к неизученной опасности, размахивая тесаками… Идиот!!!
Со стороны поста уже неслась группа экстренного вмешательства. Пять мордоворотов, привычно ощупывающих прилегающую местность стволами автоматов, готовых разнести всё и вся в труху, в брызги, в атомы.
— Ну?! — Передний был немногословен.
— Вот… — Лихо показала на никак не успокаивающиеся (во всех смыслах) останки «пешехода».
— Едрыть твою! — одним глазом продолжая пасти окружающую обстановку, а другим уставившись на подползающую к нему руку, описал увиденное командир ГЭВ.
— Точнее и не выразишься…
Старшой пнул добравшееся до его берца предплечье и значимо  поведал в рацию:
— Андреич, у нас тут даже не хаос, тут вообще — хрен разберёт что! Сам бы глянул…
— Выдвигаюсь! — озадаченно донеслось из рации. — Отбой!
На пару минут воцарилась тишина, прерываемая лишь звуками пинков, загоняющих ползающие конечности обратно в общую кучу.
— Да это же… Это же… — Появившийся Книжник попытался пролезть поближе к тому, что ещё совсем недавно представляло из себя единое целое. — Быть такого не может!
— Пришёл Книжник, и всё сразу стало понятно… — ядовито хмыкнула Лихо. — А до твоего прихода полдня в умственных корчах бились: ах, что же случилось? Кто бы просветил?
— Он должен был сдохнуть ещё пять минут назад! — Не реагируя на сарказм Лихо, Книжник показал на продырявленный череп. — Чтобы «стиляга» — после такого — ещё что-то делал? Не может быть…
— Как категорично, — протянула Лихо. — Напиши об этом, издадим массовым тиражом. Получишь широкую известность и сногсшибательный гонорар дядиным первачом. Как я завидовать буду-у…
Книжник вновь проигнорировал её высказывание, пытаясь по возможности вдумчиво исследовать шустрые останки. Шатун сгрёб его за плечо и поставил рядом с собой, выразительно указав пальцем. «Стой здесь, шаг влево, шаг вправо — сто отжиманий, шаг вперёд — двести». Очкарик покорно замер, продолжая пожирать глазами загадку, лежащую в полутора метрах от него.
— Что тут у вас? — Коренастый мужичок — лет под шестьдесят, беспросветно седой, в поношенных кроссовках и, как и все тут собравшиеся, в камуфляже — быстрым шагом приближался к ним. В манере держаться, в жестах, во взглядах коренастого легко угадывался человек, в руках которого сходятся почти все нити здешней жизнедеятельности. Лидер, авторитет, твёрдая рука.  Человек, способный и принять решение, и признать свои ошибки. Если надо — ответить за них всецело. 
— Дядя… Игорь Андреич! — вскинулся Книжник, ожидая, что вот именно сейчас ему разрешат всё-всё-всё. — Скажите им…
— Эмоции отставить! — сухо скомандовал Андреич. — И марш на пост, там один Алмаз остался. Оголённый пост — это что, порядок?
Поняв, что вышесказанное относится лишь к нему, Книжник окончательно сник и, провожаемый невинно-издевательскими взорами Лихо, побрёл назад.
— Ебулдыцкий шапокляк… — смятенно и зло выдохнул коренастый, впившись взглядом в ползущую по земле руку. — Значит, Железяка мне не пионерскую страшилку лепил. Всё один в один… А я-то, старый хрыч, решил, что он меня на старости лет на доверчивость решил прощупать, поухохатываться. Не было печали, ебулдыцкий шапокляк!
— Давно это было? — поинтересовалась Лихо, прессуя его взглядом. — Не юли, Андреич, всё равно душу выну, не отвертишься. Выкладывай.
— Четыре дня назад, — кривя губы, ответил коренастый. — Ага, точно…
— Это когда ты в Замурино наведывался? — въедливо уточнила Лихо, морща лоб, словно припоминая что-то. — У Митрича как раз какой-то приступ случился, нестандартный.
— В десяточку, — как-то потерянно сказал Андреич и распорядился: — Ну закопайте этот вечный двигатель, что ли… Не оставлять же на виду. Ебулдыцкий шапокляк!
— Затихает, — вдруг сказал молчавший до этого Шатун. — Точно, затихает…
Руки, ноги и туловище шевелились всё слабее и слабее и через минуту затихли совсем. Один из гэвэшников ударил носком берца по ближней к нему конечности, но та не отреагировала.
— Ну, слава яйцам! — выдохнул командир ГЭВ и меленько, быстро перекрестился с видимым облегчением. — Я уж думал, живее всех живых, и далее по тексту… Микасов, сгоняй за лопатой, работа появилась.
Один из мордоворотов пошёл к блокпосту, Шатун с Лихо постояли ещё немного и потопали следом.
— Что там? Как там? — Неугомонный Книжник уставился на них, ожидая новых подробностей.
— Сдох! — просветил его Шатун, начиная чистку тесаков. — Полностью.
— Тебе привета передать не просил, ты уж переживи это как-нибудь… — добавила Лихо и принялась бродить взад-вперед, сосредоточенно шевеля губами, словно пытаясь сложить воедино лишь одной ей известные кусочки головоломки.
Алмаз ничего присовокуплять не стал, а просто сидел, глядя, как вдалеке начали выкапывать последнее пристанище безымянного мертвяка. Запинав в наскоро вырытую могилу разрозненные части организма, гэвэшники забросали их землёй и утоптали всё берцами, делая вид, будто так и было.
Ещё через пять минут горизонт стал чист и спокоен.
— Сдаётся мне, настала эпоха перемен, — подытожила Лихо спустя пять минут. — И перемены эти будут ни шиша не позитивными. А вовсе даже наоборот…
Мужская часть дозора переглянулась и разом посмурнела. Вот чего-чего, а говорить такие вещи ради самого процесса говорильни Лихо бы не стала ни при каких  обстоятельствах. И что самое поганое — всё сбывалось, от первой и до последней запятой. Ну не ошибалась Лихо, точно так же, как и Алмаз никогда не промахивался.
Лихо, Алмаза и Шатуна объединяло одно. Все они родились тридцать пять лет назад — в один и тот же день. В день Сдвига. В разных городах (пусть и в соседних областях), чтобы восемнадцать лет спустя оказаться здесь, в небольшом посёлке, находящемся в местности, что ранее носила название Ленинградской области. Собственно, она и до сих пор являлась Ленинградской областью, в нынешнем, две тысячи пятьдесят седьмом году. Но после Сдвига, в связи с резким сокращением численности проживающих на её территории и ещё некоторых, сугубо негативных факторов, официальное название незаметно уступило место новому — в принципе довольно точно отражающему истинное положение дел. Тихолесье.
В Тихолесье действительно было относительно спокойно. Нет, конечно — «пешеходы», «кляксы», «камнерезы», «свистопляски» и прочие последствия Сдвига на территории Материка, да и за его пределами, водились везде. Но, как признавали многие, до сих пор умудряющиеся более-менее адекватно дышать в две дырочки под преимущественно розоватым солнцем этого мира, Тихолесье было одним из самых спокойных мест.
Лихо, Алмаз и Шатун были одними из немногих представителей того племени, которое получило в название короткий и выразительный термин. Нет, не «сдвинутые», «одарённые». 
В ночь, когда грянул Сдвиг и гигантская коса безносой примадонны прошлась по висящему в космическом пространстве шарику с шальной непринуждённостью, выкашивая жизни вдоль и поперёк, с какой-то непостижимой, жутчайшей логикой закладывая мину замедленного действия в экологию и много чего ещё, они появились на свет. И выжили. Получив в довесок то, что действительно можно именовать «даром». Причём не одним.
Алмаз, помимо способности стрелять из чего угодно, в каком угодно положении и не промахиваться: умел метать всё, что только можно, — ножи, топоры, иголки… да хоть конечность дедушки Ленина, указывающую на верную стезю, ведущую к мировой революции. Дополнительные карманы на его куртке и штанах были заполнены всякой метательной всячиной. Вроде самопальных сюрикенов, прозаических гвоздей и небольших — сантиметров в семь-восемь заточек. И он всегда гарантированно попадал в цель. Отсюда и появилось прозвище: «глаз — алмаз». Человек без промаха.
Шатун обладал восхитительной реакцией и был очень быстр — несмотря на свои внушительные габариты супертяжеловеса. Это были просто феноменальные данные. Настолько — что становилось ясно: это действительно дар.
Второй способностью Шатуна был очень высокий болевой порог. Конечно, если он, по какой-то прихоти судьбы, трескал молотком по пальцу, то не изрекал по поводу этого события цитату из «Государя» Макиавелли. Но и не тряс поврежденной частью тела, выражаясь экспрессивно и нецензурно. Силушкой природа его тоже не изобидела, но здесь не было замечено ничего запредельного — просто бугрящийся мускулами бугай. Способный на многое, но не из такого, что могло бы вызвать изумление и навести на ещё одну мысль — об аномальном происхождении силовых данных. Шатуном его прозвали исходя из выражения «ушатает кого угодно» и внешних данных. Медведь, вставший на дыбы, немного побритый, умеющий разговаривать и носящий в поясных ножнах два мясницких тесака.
Лихо умела распознавать ЛЮБУЮ ложь, даже самую мизернейшую. Не по физиологическим реакциям собеседника — а каким-то особым чувством, доступным только ей одной. Алмаз как-то подметил, что, как только в словах собеседника появлялась муть,  сапфировые глаза Лихо начинали заволакиваться какой-то неживой, сероватой дымкой. Своеобразная реакция на ложь. Следующей реакцией, если к тому же брехали беспардонно и не думали прерываться в ближайшие пятнадцать, максимум — тридцать секунд, бывала пара фирменных тумаков от Лихо. После которых в корень изолгавшийся индивидуум понимал всю пагубность сказанного ранее и незамедлительно раскаивался, если не был слишком упёртым и непонятливым. Если же был… То такому, после вдумчивого разъяснения его неправоты, сопровождающегося умеренным членовредительством, присваивали прозвище «хлебнувший Лиха». Рукопашкой блондинка владела отменно, и до сложного  членовредительства дело, как правило, не доходило. К тому же в девяноста процентах случаев рядом были Шатун с Алмазом.
Помимо всего этого, Лихо умела видеть с закрытыми глазами, правда, не более пары минут. С закрытыми, завязанными и так далее.
Ну и последний её дар, который, в принципе, и даром-то назвать язык не поворачивался, имел необычное свойство, от которого она и получила своё прозвище. При необходимости Лихо умела взглядом вызывать сильнейшую боль в любой части тела. Пусть и недолгую. И у неё самой, после применения этого дара, тоже случались короткие приступы жуткой головной боли: что-то вроде отдачи за причинённый вред. Ввиду этого своим третьим даром Лихо пользовалась в исключительных случаях. Для защиты себя и близких ей людей.
Осознание того, что природа одарила Лихо щедрее, у Алмаза с Шатуном не вызвало никаких негативных эмоций. Одному залетному, рискнувшему проехаться насчёт неравномерного распределения природных льгот присказкой: «Мужику шиш и корку, а п…де — бриллиантов с горкой», — реактивно прилетело от Шатуна прямиком в ухо. Пусть и вполсилы, но всё равно — чудом не оторвав неразумную головушку.
Книжник… Книжник родился на семнадцать лет позже неразлучной троицы и в какой-то мере тоже был редким экземпляром, учитывая то, что из десяти детей, зачатых после Сдвига, пять рождались или мёртвыми, или с признаками мутации. Более или менее выраженными. Книжнику повезло. Он родился нормальным и получил в подарок от уже прилично искорёженной к тому времени природы Материка способность запоминать всё,  что с ним происходило, всё, что видел или слышал. Как будто у него в черепушке стоял безлимитный винчестер, сохраняющий всю информацию. На особо важных встречах Андреича, дяди Книжника, по красноречивому прозвищу Глыба, бывшего неформальным (а формальных не водилось уже давненько!) главой Суровцев, Лихо и Книжник присутствовали неизменно. И в том, что посёлок Суровцы был одним из самых идиллически спокойных местечек Тихолесья, их заслуга была неоспоримой и неоценимой. Ведь даже после жуткой аномалии Сдвига и появления крайне агрессивно настроенных к людям существ сами люди так и остались опаснейшими и непредсказуемыми персонажами на раскуроченной Сдвигом планете Земля.
Суровцы стояли на распутье, в них сходились несколько дорог, ведущих к более крупным поселениям, и новые люди здесь не были редкостью. Кто-то оставался в посёлке навсегда, привлечённый преимущественно царившим в нём спокойствием. Но это случалось не часто. Андреич устраивал желающим осесть здесь самый настоящий допрос с участием Лихо. И если концы не сходились с концами — хоть на йоту, желающим получить вид на жительство мягко, но непреклонно советовали поискать другое местечко. Переубедить Глыбу не удавалось ещё никому, хотя бы по причине постоянного присутствия в Суровцах трёхсот вооружённых людей, готовых на всё ради поддержания образцового порядка в родном доме.
Криминалитет Материка, рискнувший хоть раз сунуться в Суровцы, где было чем поживиться, получал по мордам — и всему, что ниже этого: жёстко и молниеносно. Любители лёгкой наживы и прочая шелупонь, желающая жить широко и затейливо за счёт других, не наведывалась сюда ни за какие медовики, каким бы слоем чёрной икры они ни были обмазаны. Слово «Суровцы», произнесённое в лихой компании, независимо от её крутизны, непроизвольно и однозначно вызывало стойкую аллергию. Как говорил классик, «он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог…». К Андреичу это относилось в полной мере.

Глава вторая

Облака сменили цвет на бежевый — близился вечер. Книжник, порывавшийся куда-то бежать и что-то предпринимать, наконец-то успокоился и сидел, уставившись в одну точку. Наверняка страдая от всей души, что его не хотят воспринимать всерьёз. Точку в его метаниях поставила всё та же Лихо, бросив словно невзначай:
— Сиди, герой-одиночка… От тебя сейчас толку — как от снеговика без морковки в женском монастыре. Сиди, читай свою фэнтезюгу. Без тебя решат, что делать. Понадобишься — позовут.
Прошло пять минут.
— А я читал, что до Сдвига… — открыл рот Книжник, которому надоела роль оскорблённого рыцаря и захотелось простого человеческого общения, — до Сдвига на каждого человека приходилось…
— Тссс! — Лихо сделала знак замолчать, и Книжник послушно заткнулся, закрутив головой, пытаясь определить, что же вызвало такую реакцию блондинки.
— …гите! — донеслось со стороны лесного массива, находящегося примерно в трёхстах метрах от Суровцев. — …орее!
Из леса показались две человеческие фигуры, старающиеся передвигаться как можно быстрее. Что получалось неважно, поскольку один тащил на себе другого.
Алмаз вскинул «калашников», в оптику рассматривая приближающиеся фигуры. Опрометью бросаться на помощь никто не спешил. Зуб на Суровцы имело изрядное количество всякой погани, и не факт, что это не было манёвром, с помощью которого население посёлка пытаются сократить на четыре единицы. Из чистой сволочности. Прецедентики бывали, чего уж там…
Шатун напряжённо таращился в бинокль, тоже пытаясь вникнуть, насколько правдивой выглядит ситуация. Судя по его молчанию, ничего подозрительного он пока что не находил.
— Помогите, мать вашу! — истошно заорал тот, который передвигался на своих двоих. — Загнёмся же, падлы!
— Герман! — Узнав голос идущего, Книжник подпрыгнул в сидячем положении. — Да что вы тормозите-то?! Герман, я иду!
Он соскочил со скамеечки на землю, вознамерившись припустить в сторону леса. Шатун сграбастал его за шиворот, швырнул в объятия Лихо, поймавшей Книжника на приём и усадившей на место. Книжник скривился от боли и чуть присмирел.
— Герман, точно… — Алмаз опустил автомат и посмотрел на Лихо. Шатун согласно кивнул и, приняв однозначное решение, спрыгнул на дорогу со своего лежбища.
Приглушённо хлопнули выстрелы. Герман, высокий, сутуловатый человек, лет пятидесяти с хвостиком, палил в кого-то, пока ещё невидимого для друзей, но наверняка опасного. Одной рукой придерживая безвольно повисшего на нём человека, другой безостановочно жал на спуск своего «стечкина», с которым не расставался даже в местах общего пользования. Обойма кончилась.
— Шатун, сволочь, давай сюда! — яростно взвыл Герман, издалека узнав приметную фигуру. — Там…
Последнее слово заглушили выстрелы Алмаза.
— Шипач! — охнула Лихо, увидев то, что выскочило из леска вслед за Германом. — Шатун, пошёл!
Шипач был гибридом кабана и ещё какой-то тварюги, прибавившей к звериной мощи парнокопытного торчащие во все стороны изогнутые шипы длиною сантиметров в десять. Придававшими ему сходство с дефективным кактусом. Но даже не шипы делали его опасным. А то, что вследствие мутации его шкура приобрела поистине пуленепробиваемую крепость. Разве что бегал он раза в два медленнее настоящего кабана.
«Хамелеоны» на груди всех четырёх вспыхнули радужным сиянием, Шатун рванул с места под аккомпанемент выстрелов. Двести с лишком метров обычный человек пробегает секунд за тридцать-тридцать пять. Громила уложился в двенадцать.
— Первый, у нас тревога! — взволнованно частила в рацию Лихо. — Первый, тревога! Нужна помощь, как слышите?
— Помощь идёт! — мгновенно отозвалась рация. — Что у вас опять? Два «пешехода»?
— Шипач! — Лихо рявкнула в рацию так, что у собеседника неминуемо должно было заложить уши. — И Герман-Знаток, кого-то на себе прёт, как поняли?!
— Ебулдыцкий шапокляк… — родилось в эфире любимое изречение Андреича. — Да что за день такой сегодня! Держитесь, ребята на подходе!
Вслед за первым шипачом из леса появились ещё два. Следом за этим последовала пара синхронных падений челюстей — Лихо и Книжника. Шипачи никогда не собирались в стаи. До сегодняшнего вечера.
Алмаз завалил первого — пули вошли точно в единственное, наверное, уязвимое место: в глаза. Громадная туша завалилась на бок, ломая шипы. Шатун поравнялся с Германом, перебрасывая его ношу себе на плечи. Герман мгновенно перезарядил «стечкина» и яростно начал давить на пуск, сдерживая оставшихся шипачей. Шатун рванул обратно.
Пистолет Германа замолчал, патроны снова кончились, и на перезарядку времени уже не оставалось. Шипачи неслись к нему спятившими бронепоездами, гонящимися за призраком коммунизма. Герман отпрыгнул влево, понимая, что все эти увёртки и финты так же бесполезны, как чтение древнерусских былин во время Всплеска. Но инстинкт самосохранения был сильнее.
Шипачи не удостоили телодвижения Германа ни малейшим вниманием, промчались мимо, чудом не задев застывшего в нелепой позе человека. Им нужен был Шатун, точнее — человек, которого тот тащил на себе.
Алмаз завалил ещё одного, самого здоровенного, но выделить третьего надёжно не получалось, его загораживал приближающийся к посту Шатун. Коротким прыжком поменяв диспозицию, Алмаз вскинул «калаш», превратившись в оружейный механизм, наводя прицел не взглядом, а каким-то шестым, девятым, сотым чувством, осознавая, что всё равно не успевает — на миг, на…
— А-а-а-а-а!!! — Крик Книжника слился с длинной, на весь рожок, автоматной очередью. Очкарик каким-то образом умудрился вырваться из захвата Лихо и, подхватив её оружие, навёл шороху. Опередив Алмаза на чуть-чуть: бестолково, суматошно, но именно он спас Шатуна от удара со спины.
Часть пуль улетела куда угодно — в небо, в землю, в «молоко», чуть не зацепив Германа, ошалело взирающего на всю эту вечеринку с шипачами. Лихо только успела ахнуть совершенно растерянно, не ожидая такой впечатляющей прыти от субтильного коллеги, и сейчас лишь наблюдала за попытками Книжника обуздать убойную приспособу. Автомат прыгал в его руках, как живой, норовя вырваться. Но последнего шипача всё же припечатали несколько свинцовых «приветов», сбив с ритма. Алмаз довёл ситуацию до логического завершения, и последний монстр, словно споткнувшись с разбегу о невидимую преграду, прекратил своё существование.
— Отдай погремушку тёте. Поигрался, и ладненько… — Лихо осторожно взяла Книжника за плечо. — Давай, давай.
Тот с трудом разжал пальцы, каким-то диким взглядом обшаривая пространство впереди себя, ненадолго задержав его на последнем шипаче, лежащем всего в десяти метрах от поста.
— Вот и чудненько… — Лихо забрала у него оружие и влепила оглушительную пощёчину, приводя в чувство. — Соберись, супермен. Взял себя в ручки, оперативненько, иначе я тебе ещё добавлю, без всяких сантиментов. Не посмотрю, что Шатуна спас… Ну?!
Книжник сглотнул вязкую слюну и посмотрел на Лихо уже почти осмысленным взглядом, восстанавливая гармонию души и тела. Блондинка удовлетворённо кивнула и отошла туда, где Шатун уже укладывал на сложенные бруствером мешки с песком притащенного на пост незнакомца. Тот был в сознании и взором, аналогичным тому, который присутствовал у Книжника совсем недавно, глядел на своих спасителей. Шатун, Лихо и Алмаз сгрудились около него, пытаясь определить, не сошёл ли он с ума на самом деле.
— Никогда не хотел вытаскивать из собственной задницы никакие элементы шипача. — Подошёл чудом спасшийся Герман и посмотрел на всех с благодарностью человека, избежавшего не самого гуманистического кирдыка. — Если, конечно, задница уцелеет после такого контакта. Алмаз, Шатун, с меня причитается. И даже не спрашивайте — сколько, я сам таких затрат представить не в состоянии…
Герман был довольно редким теперь представителем племени вечных странников. Он не мог сидеть на одном месте, обрастая домашним скарбом, наращивая жирок на пузе. Учитывая экстремальность наступивших времён и маршруты Знатока, которые он иногда выбирал скорее для удовлетворения своего любопытства, чем для сугубо практических целей, вечный бродяга был просто дьявольски, запредельно везучим. Он обошёл большую часть Материка, в некоторых местах, куда бы Лихо с друзьями не сунулась ни за какие блага, побывав не единожды, вынеся оттуда богатейшие знания о новой реальности. И кучу полезных сведений, коими он делился с любым желающим, вызывающим у него симпатию. Книжник был одним из них.
Несмотря на тягу к дальним странствиям, он всегда, как минимум — раз в год, возвращался в Суровцы, которые стали для него чем-то вроде тихой гавани, где можно было расслабиться и поднакопить сил для дальнейших путешествий.
— Откуда он? — прервала Лихо расшаркивания Германа перед своими спасителями. — Он с тобой сначала был или меня мои глазоньки надувают самым бесчеловечным образом?
— Был! — тряхнул головой Знаток. — Я же от этого не отказываюсь, радость моя. Только знаю я не больше вашего, да-да…
— Это почему?
— А потому, прелесть моя, что этот вот лежащий перед нами субъект в буквальном смысле свалился мне на голову четверть часа назад.
— Как свалился? Откуда? — Шатун оторопело посмотрел на Германа, потом снова перевёл взгляд на незнакомца. Тот, полное впечатление, приходил в себя, взгляд стал более пристальным, осознанным.
— Сверху… — Герман бесстрастно показал пальцем в небо, и цепко наблюдавшая за ним Лихо покачала головой, отвечая на немой вопрос Алмаза: «Не врёт».
— И?
— Что «и»? Что «и»? Иду по дороге, никого, что характерно, не задеваю. И вдруг — бах-чух-шарах! — вспышка над головой, и выпадает этот. Откуда, зачем, почему именно передо мной, а не перед вашим Глыбой в момент справления малой нужды — спрашивайте сами!
— А ты что?
— А что я? — иронично-страдальчески сморщился Герман. — Расспросил у него про папу-маму, про домашних животных, не болит ли животик, за кого голосовал до Сдвига. И не смотри ты на меня, Лихо, насквозь:  знаю, что детектор лжи по сравнению с тобой — сущее недоразумение. Он, когда падал, организмом о дерево приложился, вон, видишь, бок у него какой красивый, впору вашего Айболита звать, а не из меня душу вытягивать…
— Никто из тебя душу не вытягивает. — Лихо кивнула Шатуну, и тот стал бубнить в рацию, вызывая первого. — Ты сам, своим словоблудием, у кого хочешь мозги наизнанку вывернешь, болтолог, ёпт…
Со стороны посёлка показались гэвэшники, мчащиеся во весь опор, но, увидев идиллическую картину беседы, сбавили темп.
— Потащил я его, — продолжил Знаток, не обращая внимания на выпад Лихо. — А что, надо было бросить? Одним безымянным жмуриком больше, одним меньше — абсолютно ведь без разницы, а? Или всё-таки нет? А расспрашивать времени не было, не успели с места сдвинуться, как шипачи в компанию попросились. Дальше продолжать? Только ничего ты, красивая, не выпытаешь, точно тебе говорю. Не потому, что я такой хитрован, а потому, что все рассказал как есть. Да, впрочем, ты и сама это уже знаешь…
— Знаю, — хмуро сказала Лихо. — Только не нравится мне всё это…
— Зато, можно подумать, я в экстазе! — всплеснул руками Знаток. — Иду, понимаешь, и всегда мне хочется, чтобы кто-нибудь с неба шваркнулся. Звезданулся, но непременно не до смерти, у меня ведь хребет постоянно чешется — ах! — как это, никого на него не взгромоздил, не пронёс верст эдак с десяток… Иначе день будет истрачен бездарно и бессмысленно. Хобби у меня такое, я ведь тебе все уши про это прожужжал, а, радость моя? Я, конечно, понимаю, что у меня больше с Книжником диалог выстраивался, а с вами как-то не очень. Но ты же умная девочка, знаешь, что от меня за все семнадцать лет, что вы тут обретаетесь, никаких хлопот не было. Или я не с тобой десять лет назад от вихревских полночи бок о бок отстреливался? Или у меня провалы в памяти на старости лет образовались?
— Да нет никаких провалов, — примирительно призналась Лихо. — Но витает что-то такое в воздухе, морально придавливать начинает. Не нравится мне это. Да ещё «пешеходы», которых с одного правильного выстрела в горизонтальное положение без последующих плясок не перевести. Шипачи ещё эти… Ты, Герман, видел когда-нибудь, чтобы шипачи больше одного бегали? Я — нет.
— Аналогично, — вздохнул Знаток. — Шастает что-то эдакое, расплывчатое. Однако ж — без всякого ощущения, позитивом прозываемого. Есть соображения?
— А нет никаких соображений, — поджала губы Лихо. — Одни только хреновые предчувствия, причём стойкие до отвращения… Может, этот твой «выпаданец из неизвестности» ясность внесёт?
— Может, и внесёт…
ГЭВ приблизилась к посту, вопросительно глядя на собравшихся. Герман приветственно взмахнул рукой, увидев знакомые лица.
— Весёлое у вас сегодня дежурство, — начал главный. — То одн…
«Хамелеоны» в буквальном смысле слова взвыли радужным переливом, не побеспокоив только незнакомца, у которого «хамелеона» просто-напросто не было. Земля под ногами мелко завибрировала, словно что-то массивное прорывалось наружу, на свет.
— Берегись! — Герман сориентировался первым, отпрыгнув как можно дальше.
Все остальные кинулись врассыпную, подальше от новой опасности. Шатун замешкался, стаскивая незнакомца с мешков, и земля у него за спиной вздыбилась, крупные комья полетели в разные стороны, один вскользь задел спину.
С боков заорали что-то предостерегающее, тревожное. Шатун обернулся.
Перед ним извивался толстый торчащий из земли червь, где-то с метр в диаметре. В нос здоровяку шибануло сладковатым запахом фиолетовой слизи, покрывающей тварь сверху донизу. Пульсирующие уродливые вздутия, расположенные по всему туловищу самым причудливым образом, четыре пары внушительных продолговатых то ли клешней, то ли чего-то схожего и верхушка, покрытая небольшими, но очень твёрдыми даже на вид наростами, имеющими конусообразную форму, завершали картину.
Шатун, продолжая левой рукой тащить незнакомца, правой потянулся за тесаком, хотя против этого мегаопарыша лучше всего подошёл бы двуручный лазерный меч.
Тварь метнулась вперед так стремительно, внезапно, что если бы на месте Шатуна оказался кто-нибудь другой… Шатун ушёл с линии атаки, тесак рыскнул в воздухе, встретив — и проскочив препятствие. Клешня, отрубленная под самый «корень», упала на землю. Червь дёрнулся, отпрянул в сторону.
Шатун сдёрнул человека с мешков, убирая из зоны возможного поражения.
— Ноги! — раздался чей-то истошный вопль, и, отпустив незнакомца, верзила взмыл в воздух задним сальто, спасаясь от удара. Внизу клешня рассекла воздух, Шатун разминулся с ней на волосок, на мизер. Сбоку ударила автоматная очередь, тварь поймала всю скормленную ей обойму, но это не остановило её. Шатун остался невредим, и предназначенная ему пара клешней прошлась по руке лежащего на земле человека, распахивая её от предплечья до плеча. Незнакомец заорал, жутко, безостановочно.
В червя начали палить уже все, фиолетовые брызги летели вкривь и вкось свихнувшимся конфетти. Тварь дёргалась, как марионетка, управляемая обезумевшим кукловодом. Шатун, благоразумно упавший на землю, отползал из-под обстрела, волоча за собой пострадавшего, продолжающего орать, как заведённый.
Тишина наступила резко, словно на стрекочущий автоматными очередями мир набросили звуконепроницаемое покрывало, разом прервав какофонию. Незнакомец сбавил децибелы, подвывая сквозь зубы.
— Готов, — неожиданно пискляво сказал кто-то. Шатун, успевший отползти метра на четыре, оглянулся.
Тварь слабо шевелилась, успев наполовину забраться обратно в землю. Но в её шевелении уже не было той энергичности, нахрапистости: она делала это на исходе сил.
— Готов, — эхом повторил кто-то, кажись Герман. Шатун поднялся на ноги, отряхиваясь. Червь лежал безвольной фиолетовой кишкой, сладковатый запах усиливался.
Глава гэвэшников осторожно подошёл к червю и ткнул носком берца в один из наростов.
— Сдох.
— Что тут у вас?! — Вдалеке показался Андреич-Глыба. — Герман, ты, что ли, весь этот перепляс подогнал? Стрельбы на весь посёлок, я уже решил, что Калёный явился — мне счёт за битую в прошлом месяце личность выдвигать. Ебулдыцкий шапокляк, да что за день такой, ни минуты покоя…
Никогда не упускающий возможности ввязаться в дискуссию Знаток бросился к лежащему на земле, глухо стонущему незнакомцу. Осмотрел его руку. Поднял злое и напряжённое лицо на Лихо.
— Если хотите хоть что-нибудь вытрясти из него по поводу и без повода, начинайте прямо сейчас! Ему осталось не больше часа, потом будете через спиритическое блюдце хором канючить, неизвестно у кого — расскажи да расскажи. Чего встали? Бегом!
Андреич врубился в расклад с ходу, и через четверть минуты двое кряжистых гэвэшников уносили потенциального жмура в посёлок. Лихо и Книжник шагали рядом с Андреичем, внимающим чётким пояснениям Лихо, временами осаживая влезающего в доклад Книжника, с его сумбурными пояснениями.
Алмаз, Шатун и Герман остались втроём. Громила подошёл к лежащей на земле твари и задумчиво уставился на неё.
— Что это было? — Вопрос Алмаза был адресован Знатоку. — Я такого фаллоса с клешнями ещё никогда не видел, хотя вроде и не вчера родился. Просвети, ты вроде кумекаешь, что к чему…
— Это могильщик. — Герман почесал переносицу. — Кто-то называет «земляным крабом», но это уже лирика. Они в этих краях почти не водятся, чаще южнее. На кладбищах зачастую шалят, поэтому и могильщики. На живых нечасто нападают, но, уж если проголодается, может. А что он здесь забыл, именно в это время, знать бы… Такое ощущение, что шипачи, да и этот подземный фрукт, не просто так объявились напомнить о своём существовании.
— А с этим, который без роду без племени, что? Ну, выпавший с небес или откуда там… — Алмаз присел на скамеечку, лёгкий мандраж начинал трясти тело. Пусть ты «одарённый» хоть от кепки и до стелек, но простые человеческие эмоции были, есть и будут.
— А ничего, — скучно ответил Герман. — Сквозанёт в мир иной бесплотным духом, только его и видали. Если могильщик хоть царапиной наградит — пиши завещание, пока не скрючило. Ядовитая, паскуда, просто сил никаких нет, а противоядий — и подавно… А уж ему конечность до кости развалило, что с ним к вечеру будет — смотреть не советую, особенно нервным и впечатлительным. Распухнет так, похлеще башки после Глыбовой самогонки…
— Понятно, — кратко резюмировал Шатун, отходящий от существа, едва не оставившего его без ног.
Герман отправился в посёлок. Через полчаса, проведённых в гробовом молчании, на пост пришла смена. Шесть человек, вооружённые не то что до зубов — по самое темя.
— Вы чего это? — Алмаз уставился на прибывших. Вопрос был скорее риторическим, ответ он и так знал с вероятностью в девяносто девять с половиной процентов.
— Глыба усиленный режим объявил. — Один из сменщиков состроил кислую мину, показывая, что все эти нововведения ему совсем не по нутру. Остальные вразнобой, согласно закивали, подтверждая сказанное.
— У вас тут, говорят, сегодня насыщенный день был? — Самый молодой из дозорных с любопытством посмотрел на Шатуна, на Алмаза. — Гэвэшники как дурные туда-сюда бегали. Земля тряслась, я уж думал, что второй Сдвиг начался…
— Был, — коротко отрубил Алмаз, никоим образом не собираясь устраивать спектакль, коряво изображая могильщика и прилагающуюся к нему зубодробительную канитель. — Надеюсь, что у вас такой ночи не будет. Глядите в оба. Пошли, Шатун. Расслабим организм на ночь глядя. Заслужили.
Друзья пошли в посёлок. Каждый думал о своём, не говоря ничего. За семнадцать лет, проведённых в почти каждодневном контакте, любой из них мог с большой долей вероятности предсказать, что думает другой. А уж сегодня — и подавно.
— Дела неважные, — задумчиво, но, впрочем, без особого уныния, сказал Алмаз. Шатун согласно кивнул.
Посёлок встретил их обычной суетой, в которой всё же ощущалась некоторая напряжённость. Двойная беготня ГЭВ не осталась незамеченной, и по Суровцам поползли слухи, обрастающие самыми невероятными подробностями.
— Сука! — Из дверей бывшего Дома культуры, а нынче — гибрида штаб-квартиры Андреича и мэрии — трое гэвэшников вытаскивали бешено матерящуюся Лихо, вслед за которой выскочил пребывающий в насквозь растрёпанных чувствах Книжник. — Мразь! — Блондинка махнула рукой, и один из гэвэшников схлопотал по скуле, свирепо, звучно. Двое других, на пределе сил удерживающие Лихо, пихнули её со ступенек, и она пролетела вперёд, на землю, ухитрившись удержаться на ногах. Развернулась, сверкая глазищами, что твоя богиня войны. Но дверь, из которой её только что негалантно выперли, захлопнулась, лязгнул засов, делая проникновение внутрь невозможным. — Пустите, уроды! — Лихо бросилась обратно, яростно пнула ногой в низ тяжеленной дубовой створки. — Я этой паскуде глотку перегрызу! Мразь! Подонок!
Шатун с Алмазом ошарашенно переглянулись и бросились к Лихо для прояснения происходящего. Не нравящегося им ещё больше сегодняшних агрессивных рок-н-роллов с представителями фауны Материка. Книжник растерянно топтался рядом, не зная, что делать. Вид у него был насквозь невменяемый.
Увидев бегущих в их сторону Шатуна и Алмаза, он бросился к ним, потом дёрнулся к Лихо, заметался. Одним словом, вовсю демонстрировал полную потерю самообладания.
Лихо, ещё пяток раз смачно приложив по двери носком армейского ботинка, отошла от неё и присела на корточки, закрыв лицо ладонями. Плечи её затряслись. Лихо, никогда не сдающаяся, никогда не упускающая возможности пошутить в самых безвыходных на первый взгляд эксцессах,  — плакала.
— Ну ты что… Не надо, Лихо… — Книжник, ссутулившись, переминался рядом с ноги на ногу, не зная, что предпринять. Положил руку ей на плечо, стараясь успокоить. Лихо уткнулась лицом в руку очкарика и разрыдалась в голос, не стесняясь никого.
— Лихо… Придумаем что-нибудь, обязательно. — Книжник присел рядом, заглядывая в лицо, уже сам готовый разрыдаться. — И не из таких передряг выбирались…
— Суки, — сквозь стиснутые зубы сказала Лихо, начиная вытирать слёзы рукавом. Снова превращаясь в ту цельнометаллическую амазонку, способную при надобности вывернуть шипача наизнанку голыми — или даже переломанными — руками.
Алмаз с Шатуном приблизились, понимая, что самое большое потрясение в этот день было не час назад, а только что. И смутно предчувствуя, что это ещё не все.
— Что стряслось? — Шатун не стал ни с кем нянькаться, приводя в душевное равновесие. Лихо уже почти оклемалась, а Книжника достаточно было легонько потрясти за шиворот, сделав соответствующую физиономию.
— Книжник, расскажи, — бесцветным голосом велела Лихо. — У тебя поглаже получится. Один хрен, я всех деталей не запомнила, а уж тем более когда меня накрыло по полной программе… Только без излишеств. Чётко, по существу.
Книжник подобрался, взгляд у него стал отрешённым, словно ему предстояло вспомнить нечто, не способное принести никаких положительных эмоций. Но крайне необходимое.
— Что такое параллельные миры, знаете? — Вопрос был задан сразу обоим: и Алмазу, и Шатуну. — Или краткий экскурс проводить придётся?
— Примерно, в общих чертах и где-то около, — кивнул Алмаз. Шатун тоже взмыкнул что-то утвердительное.
— А больше и не надо, — поправил сползшие на кончик носа очки Книжник. — Я тоже постараюсь обойтись без специфических терминов. Параллельные миры существуют независимо друг от друга, и события, происходящие в каждом из них, влияют на ход истории, творящейся только в этой вселенной, никоим образом не затрагивая других. Понятно объясняю или ещё проще надо? Хотя куда уже проще…
— Нормально, — пробасил Шатун.
— Лады… Для полноты картины добавлю, что путешествия в параллельные миры теоретически возможны, но на практике — увы… А вот теперь представьте, что два мира всё-таки пересеклись! Даже не пересеклись, а соприкоснулись. Ненамного, но плотно. Так, что образовалась некая лазейка, дыра — называйте, как хотите, — через которую из одного мира в другой утекает энергия.
— Всплеск! — уверенно сказал Алмаз и выругался — длинно, затейливо. — Из этого чулана барабашка?
— Точно. — Книжник покривил губы, точь-в-точь как его дядя. — И многие из прочих «восторгов жизни», которые мы наблюдаем уже четвёртый десяток лет. Представьте себе паразита, живущего за счёт другого организма, тянущего у него жизненные силы. И не сказать что совсем уж гуманными дозами.
— Я так предполагаю, что мы не в роли паразита, — буркнул Шатун. — Скорее уж наоборот…
— Разубеждать не буду, — Очкарик криво и очень зло усмехнулся. — Хотя бы потому, что всё так и есть. Самым доподлиннейшим образом…
— А этот, жертва могильщика, оттуда? — Алмаз сделал неопределённый жест, явно относящийся к тем самым параллельным мирам. — Спасти нас явился?
— Если бы… — Голос Книжника приобрёл какую-то странную интонацию, не сулящую никаких бесплатных коврижек. — И все коврики в Суровцах вытрясти заодно. Спасатель, бля…
— Себя он спасти собирался. — Лихо посмотрела на них снизу вверх застывшим, почти безжизненным взглядом и повторила по слогам, как для непонятливых: — Се-бя. И точка.
— Стоп! — помотал головой Алмаз. — Дыра между мирами, мы в пролёте. Они, как я понимаю, — в аналогичной обстановке. Вселенские катаклизмы, бывает… Спасут себя, спасут нас. Какие проблемы? Помочь надо — поможем… У меня только в голове не укладывается — чего ты так взбеленилась?
Шатун согласно закивал, но в глазах стояло какое-то осознание, что полной картины им ещё не рассказали, остались какие-то шероховатости, что-то не сходилось, пробуксовывало…
— Это не катаклизм, Алмазик! — яростно выкрикнула Лихо и тут же подавила вспышку, продолжила, резко выговаривая слова, словно резала по живому — больно, неотвратимо: — Это они сделали…
— Они? — Друзья одновременно посмотрели на дверь, из которой до этого вытолкали Лихо. Та правильно поняла реакцию соратников.
— Не надо. Не поможет. Он уже плохой был, когда разговор заканчивался. Не стерпела душа, приложила я ему за все тридцать с лишком лет такой жизни. Сейчас отходит уже наверняка…
— Не знаю, как это у них получилось, — Книжник снова взял слово. — Но это была не случайность. Как мы все успели понять, в ходе расспроса, допроса — называйте как хотите! — в их мире были проведены целенаправленные действия, итогом которых стали известные нам последствия, называемые Сдвигом.
— Зачем они это сделали? — катая желваки по скулам и постукивая кулаком о бедро, спросил Алмаз. — Только не говорите мне, что у них чего-то не хватало и они решили запустить свои грабки в наши закрома. Без спроса и предупреждения.
— Нет, они хотели запустить объединённое производство монпансье. — В глазах Книжника плескалась невероятная смесь злости, отвращения и скрытого отчаяния. — И раздавать всем желающим в неограниченных количествах.
— Зачем? — с ноткой безысходности повторил Алмаз. — Почему?
— А потому. — Лихо поочерёдно посмотрела в глаза всем троим. Шатуна, Книжника и Алмаза натурально тряхнуло от мысли о том, что Лихо могла бы сейчас сделать с теми, кто повинен в создании Сдвига, окажись он сейчас здесь. — Потому что они были гораздо более развиты, чем наша цивилизация. И вся энергия, которую они получили вследствие прорыва в наш мир, пошла на удовлетворение их нужд. Нас нагнули и поимели. Как уже справедливо подметил Алмаз — без спроса и предупреждения.
— А какой им смысл теперь возвращать всё обратно? — Шатун недоумённо посмотрел на Книжника. — Если мы им ничего сделать не можем, пользуйся на дармовщинку, пока желание есть…
— Логично, — процедил сквозь зубы Алмаз. — Гуманизмом, даже самым жиденьким и куцым, здесь не попахивает. Здесь что-то другое… Не встречал ещё представителя рода человеческого, способного добровольно отказаться от халявы. Особенно когда она в хвост и в гриву безопасная.
— Вывод правильный, — согласилась Лихо. — Ребятишки готовы были и дальше резвиться за чужой счёт. Да вышла нестыковочка — процесс загребания халявы выкинул побочный эффект. Не укладывающийся ни в какие рамки и допуски. Финиширующий в недалёком будущем. Но, к счастью, его можно остановить, и тогда состояние Сдвига, в котором мы пребываем по сей день, прекратится.
— Что за побочный эффект?
— Небольшой такой эффектик, — ощерился Книжник. — Могущий накрыть всё медным тазом. И таз этот — габаритами никак не меньше Вселенной. Если не разъединить миры, то произойдёт их полное слияние. Последствия этого чики-пуки не способен предсказать никто, но вряд ли они будут сугубо положительными. Не успели до конца вызнать, Лихо представителю сверхразвитой цивилизации вывеску раскурочила, нас и выперли.
— Трындец подкрался незаметно, — вздохнул Алмаз. — И взял за небритую задницу холодной и грубой ладошкой. Здравствуй, милый, теперь я от тебя не отстану…
— А они только одного гаврика в наш мир забросили? — удивился Шатун. — Одного-единственного?
— Одного.
— Почему так мало? Я бы на их месте немерено народу забросил, ради такого дела.
— А больше не лезет. — Лихо грустно усмехнулась. — У них там что-то настолько раком встало, что и одного внедрить еле удалось. Проблема в том, что разъединить миры можно только с нашей стороны. Развитая цивилизация, мать их «кляксе» в дышло… Отрыгнутся им наши пертурбации. Точнее — уже отрыгиваются. У этого внедрянца такая рожа была, когда он о возможных последствиях рассказывать стал… Ой-ёй.
— Не врал? — поинтересовался Алмаз.
— Не-е, — покачала головой Лихо. — Тут у меня не соскочишь. Поначалу, конечно, начал вилять, сучня. Я не я, все вопросы в администрацию, приём с восьми до шестнадцати, обед с двенадцати до двенадцати тридцати. Мразота. Я на него капельку повлияла,  и спёкся, урод. И что самое поганое — вряд ли правду сказал бы, так и загнулся бы, не исповедавшись. Ладно хоть на такие случаи есть я. А если бы не было? Мелкая душонка: сам загибается и всё равно юлит, чтобы хоть перед смертью рыло не начистили, за всю их цивилизацию. Спаситель, без страха и упрёка. Паску-уда…
— И что теперь?
— Отпили и не мерь. — Книжник посмотрел на запертую дверь бывшего ДК. — Теперь две версии развития событий. Первая: ждать, когда всё благополучно крякнется, и даже панихиду по нам отпеть будет некому. Вторая: попытаться что-либо сделать. Время и возможность у нас есть.
— Сколько времени? — деловито спросил Алмаз. — Надеюсь, достаточно?
— Около месяца.
— А что делать, куда идти? Или достаточно плюнуть в Замурино в самую большую лужу и сказать «айн-цвай-драй-дрись, с миром мир — разъединись!». Или что-то другое?
— Другое, Алмазик. — Лихо махнула рукой, призывая друзей идти за собой. — И переться нам придётся далековато. Если быть точным, то аж в стольный град республики Бурятия. Улан-Удэ называется. Сопки, пушнина, кедровый орех и место, где в нашем случае сходятся все дороги. Нет бы поближе где-нибудь место встречи прилепить…
— Да уж… — У Шатуна глаза на миг приобрели форму планеты Земля. — Это же трендюхать и трендюхать. Ближний свет…
— Осознали, мальчики?.. На восемьдесят дней вокруг света это не похоже, но впечатляет, признаюсь всеми фибрами своей огрубевшей души. Ладно, пойдёмте бахнем по полстакана расслабления нервов для. А то сорвусь на хрен снова…
— А может, не стоит? — Книжник обеспокоенно посмотрел на Лихо. — Нам сейчас нужны трезвые головы и полная собран…
— Стоит, всепомнящий ты наш, — перебила его блондинка. — Андреич всё равно до завтра будет себе мозг насиловать, без нас обойдётся. Завтра с утречка и узнаем вердикт ответственного лица по поводу дальнейшего распорядка действий. Я же не призываю залиться выше глаз и похерить всё светлое будущее, замаячившее на горизонте. Так, в пропорцию накатим…

Глава третья

Единственный кабак Суровцев, до Сдвига насчитывавших двадцать три тысячи населения, а после оного уменьшившихся до четырёх с половиной, назывался незамысловато: «У памятника». Памятник тоже наличествовал: среднехудожественно выполненный барельеф, посвящённый какому-то событию в истории посёлка. Надпись, вследствие каких-то уже напрочь забытых перипетий, почти полностью стёрлась, и остались лишь фигуры пучеглазых персонажей, одетых в шмотки исключительно казённого вида. По поводу пучеглазости начитанный Книжник однажды проехался остротой, смысл которой заключался в том, что это у них развилось от слишком долгого и пристального вглядывания в даль, в ожидании лучшей жизни. Других гипотез по смысловой нагрузке памятника никто не выдвигал, и высказывание постепенно прижилось.
Памятник стоял задом к кабаку, и поэтому иногда пучеглазость изображённых на нём личностей приписывали крепости подаваемых в «У памятника» напитков. Что тоже не было столь уж жуткой неправдой, но первый вариант всё же превалировал в народных умах.
Друзья заказали по двести граммов сногсшибательной самогонки, изготовление которой курировал сам глава Суровцев, не доверяя столь ответственное дело никому другому. Книжник, которому досталась одинаковая со всеми доза, устроился рядом с Лихо, что было невиданным событием. Учитывая то, что обычно пытающегося примазаться к коллективному застолью очкарика посылали читать что-нибудь познавательное и не портить себе жизнь вредными привычками.
Выпили. Повторили. У непривычного к спиртному Книжника окружающая действительность окрасилась в нежные цвета уже после вторых пятидесяти граммов. После ликвидации всей своей порции он был готов скомкать параллельный мир как промокашку и призвать к ответу за злодейства, учинённые в отношении его друзей, и вообще…
— Потух, — резюмировал Алмаз, глядя на рухнувшего носом в колени Лихо Книжника. — Кто домой потащит? Шатун? Монетку будем подкидывать?
— Ладно, оттранспортирую, — согласно пробасил Шатун. — Что мне эти полцентнера…
— Вот и договорились… Лихо, ты куда? Спать или другие планы имеются?
— К Митричу хочу наведаться. — Лихо аккуратно убрала со своих колен вихрастую голову Книжника. — До Всплеска ещё вроде бы рановато. Хотя… кто его знает? Судя по последним виражам нашего существования — лишняя предосторожность не помешает.
— Серия недавно вроде была? — Шатун удивлённо посмотрел на блондинку. — Теперь с месяц можно ходить, не дёргаясь. Но… дело хозяйское. Сходи, лучше перебздеть, чем недобдить.
— Золотые слова…
— Ладненько! — Алмаз махом опрокинул в горло остатки самогона, занюхал рукавом. — Разбегаемся. Надеюсь, ночь пройдёт без «свистопляски» под моим окном. Да и под вашими тоже…
Шатун водрузил что-то бессвязно забормотавшего от перемены позы, пребывающего в параллельно-алкогольном мире Книжника себе на плечо и пошёл к выходу. Алмаз с Лихо потопали за ним.
На улице уже потемнело, темнота была зеленоватого оттенка, что тоже не выходило за пределы разумного и безопасного. Но на душе у всех троих не было ни малейших признаков радости. Спиртное сняло некоторую часть напряжения, но далеко не всю.
— Ну, разбежались. — Лихо кивнула друзьям и пошла в нужную ей сторону. — До завтра, мальчики.
Шатун махнул ей вдогонку ладонью, напоминающей ковш экскаватора, причём — далеко не в миниатюре.
Алмаз подмигнул, стараясь сделать это как можно оптимистичнее, и они с верзилой, несущим блаженно спящего Книжника, двинулись по своему маршруту. К себе домой, где уже давненько обитали на пару. Личная жизнь ни у одного, ни у другого как-то не сложилась, по поводу чего оба ничуть не сходили с ума. Главное, что в смерти не везёт…
Лихо прошагала метров триста, свернула во двор, подошла к двери добротного двухэтажного особнячка, некогда выкрашенного в жизнеутверждающий цыплячий колер, а теперь — облезлого и неказистого. Но по-прежнему прочного и не собирающегося рассыпаться в ближайшие дни.
Потянула на себя массивную дверь на первом этаже со слепым бельмом видеоглазка, зашла. Кивнула поднявшемуся из продавленного кресла в прихожей амбалу с парой «Узи», двинулась дальше. В первой комнате пожилая женщина наводила порядок, неспешно вытирая тряпкой невидимую пыль с некогда роскошной мебели. Увидев Лихо, она расцвела улыбкой.
— Мария Сергеевна! — Лихо обняла женщину. — Как ваше здоровье?
— Да как-как… — Мария Сергеевна пожала плечами. — Бывало и лучше. Чаю хочешь?
— Попозже… Как Митрич?
— Да вроде бы как обычно. А я думала, ты ко мне…
— Нет, теть Маша. — Блондинка смущённо покачала головой. — Может быть, потом, когда пообщаюсь.
— Ну давай. — Женщина кивнула в сторону смежной комнаты. — Вроде бы нормально себя чувствует. Как раз сегодня тебя вспоминал, а ты и легка на помине. Говорят, сегодня стряслось что-то? Стреляли…
— Да так, пустяки… Когда у нас не стреляли? — Лихо очень надеялась, что это прозвучало напрочь непринуждённо. — «Пешеход» лишка ретивый попался, всего и делов-то… Ничего ужасного. А чаёк поставьте, попьём непременно.
Мария Сергеевна согласно кивнула и пошла на кухню. Лихо облегчённо выдохнула, направляясь в другую комнату. Приоткрыла дверь.
Старенький, но ещё крепкий диван стоял возле приоткрытого окна небольшой комнаты, и человек, лежащий на нём, на первый взгляд казался безмятежно спящим. Лихо беззвучно шагнула вперёд и остановилась в смятении, не решаясь потревожить покой жильца этой заурядной на вид комнаты.
— Заходи, заходи… — Человек на диване повернул голову в её сторону, было видно, что даже это незамысловатое движение далось ему с болью. — Не к монарху на приём заявилась, обойдёмся без этикетов и прочих раскудрявостей. Не первый день знакомы…
— Привет, Митрич! — Лихо обрадованно подошла к дивану. — А я уж думала, не пообщаться нам сегодня.
— А пообщаться есть о чём, — задумчиво развил Митрич её незаконченную мысль. — Вот только тема для разговоров у нас будет беспросветно унылая. А если и будет там какой юмор, то сплошь и рядом — цвета «кляксы». Надеюсь, напоминать, какого колера «клякса», тебе не стоит…
— Чего уж напоминать? — усмехнулась Лихо. — Ежели на «кляксе» черепушку со скрещёнными тазобедренными намалевать, тогда аккурат «Весёлый Роджер» образуется.
Митрич смотрел на неё пристально, не отрываясь, и в его взгляде колыхалась какая-то причудливая смесь эмоций. Тоска, нерешительность… Некоторые чувства были просто непонятными,  но не имеющими ничего общего с умиротворяющими.
Лихо наклонилась и поцеловала его в щёку. Пряча глаза, лишь бы не видеть этого взгляда. Она никогда не заставала Митрича в таком состоянии, от которого в душе образовывается широкая ледяная трещина.
Человек, лежащий перед ней, был в своём роде уникален. Что касается его самого, то он бы с превеликой охотой и радостью отказался от этой уникальности в обмен на нормальную жизнь — если бы была хоть малейшая возможность. Но её не было.
Митрич был живым индикатором Всплеска, единственным на всём Материке. Да и за его пределами, наверное, тоже. Куча народу заложила бы души Сдвигу, этому старшему брату дьявола, чтобы постоянно иметь под рукой такую дополнительную страховку от Всплеска, которой являлся Митрич. Он не ошибался никогда, и все живущие в Суровцах были обязаны ему жизнями больше, чем кому-либо.
Одно из самых поганых, ублюдочных и непредсказуемых явлений Сдвига, именуемое Всплеском, представляло собой, если можно так выразиться, облегчённую, урезанную версию Сдвига. После попадания под который любой человеческий организм, адекватно функционирующий в окружающей среде, превращался в лучшем случае в овощ. С кучкой бесполезной биомассы вместо мозгов. В худшем — в ходячего мертвяка, зацикленного на поедании всего живого.
Всплеск накатывал локальными очагами, диаметр которых мог колебаться от одного километра до нескольких десятков. И протяжённостью от одного часа до нескольких суток. Причём частота его появления не поддавалась никаким расчетам. Он то появлялся по три-пять раз в неделю, на часок-другой, то мог нагрянуть на полдекады — но раз в полгода. Стоит добавить, что первую десятилетку с момента прихода Сдвига Всплеск не был столь уж жутким явлением, ограничивая свои мощности — доставкой депрессий средней тяжести, головных и желудочных болей. В крайнем случае — потерей сознания, максимум на сутки. Не было даже заметно, что с годами он каким-то образом усиливается, набирает мощь, причиняя всё большие неудобства. В десятилетний юбилей Сдвига Всплеск впервые показал себя во всей убийственной красе, в коей и щеголял до сегодняшнего дня. Хорошо хоть, что к этому времени уже были выработаны способы защиты, не подвергнувшиеся изменению после возрастания накала самой аномалии.
Спасение от него было незатейливым, но проверенным и надёжным. Достаточно надеть солнцезащитные очки а-ля «шериф» и наглухо закупорить уши прозаической ватой или чем-нибудь подходящим. Этих мер хватит, если ты находишься на воздухе, правда — не более двух-трёх часов. В течение которых лучше всего найти убежище понадёжнее. Если же ты обретаешься в помещении с затемнёнными окнами и достаточно плотными стенами, то можно обойтись и без этого. Затыкать чем-либо рот было необязательно. Чем обусловлена такая избирательность Всплеска в защите от себя, ублюдочного, никто сказать не мог. Действует — и хорошо…
Митрич, которого неизвестно какая взбалмошная и циничная удача взасос поцеловала прямо в темечко, последние двадцать пять календарей был почти полностью парализован. Как отчасти поэтично выражался сам Митрич, «я прошёлся по краешку Всплеска». По какой-то странной прихоти в один из первых серьёзных  Всплесков его, судя по всему, действительно зацепило самым краешком. Не накрыло полностью, а лишь кольнуло, притронулось.  Оставив целой и невредимой голову и почти напрочь забрав остальное здоровье. Дав взамен способность стопроцентно предчувствовать за несколько дней Всплеск любой силы и протяжённости.
Так называемые «плескалки», плотные желеобразные субстанции непонятного окраса, размером с большое яблоко, порождённые всё тем же Сдвигом, тоже обладали возможностью улавливать приближение Всплеска, но максимум за десять минут и с вероятностью в пятьдесят процентов. При возможном наступлении проклятой аномалии «плескалки» начинали яростно менять цвет, уподобляясь засунутой в стиральную машину радуге. Но Митрича не могло заменить ничего, даже все «плескалки» Материка вместе взятые. В Суровцах они считались лишь дополнительным подтверждением его прогнозов.
Порождениям Сдвига Всплеск не вредил, скорее всего, потому, что вся эта компания была из одной упряжки. А может, просто по причине того, что хуже там быть уже просто не могло. Как бы парадоксально это ни звучало.
Никто не знал имени «индикатора», который ссылался на полное беспамятство во всём, касающемся его прошлой жизни. Для всех он был просто Митричем. И откуда к нему прицепилось это прозвище, не помнил уже практически никто. Митрич — и ладно…
— Что-то вы, милостивый государь, нынче невеселы! — напряжённо пошутила Лихо, пытаясь чуть-чуть смягчить взгляд Митрича. — Неужели всё так запущено в королевстве суровцевском?
«Индикатор Всплеска» помедлил, сухие тонкие губы шевельнулись:
— Присядь…
Лихо гибко присела на краешек дивана, внимательно глядя на собеседника, но, по возможности, стараясь не встречаться взглядом напрямую. Ей было жутковато. Гнетущий вид Митрича неумолимо перевешивал все сегодняшние шокирующие новости и незаурядные стычки с недружелюбной фауной Материка.
— Ты знаешь, кем я был до Сдвига? — Вопрос, заданный Митричем, наглухо отсутствовал в перечне вопросов, которые Лихо готовилась услышать.
— Кем? — Блондинка глупо улыбнулась, вяло надеясь, что это была какая-то не поддающаяся логике шутка. И сейчас Митрич хрипловато, неподражаемо хохотнёт, давая понять, что Лихо пора снимать с ушей щедрую порцию элитной лапши.
— Я был пушером… — Калека сказал это очень тихо. Как будто с усилием выдавливал из себя то, что хранилось внутри его души давно и безвылазно, кровоточа и садня. Но Лихо услышала.
— Кем?!?
— Пушером. Продавцом наркоты. Дури. — Голос Митрича окреп, словно нарыв в душе лопнул, и ему стало легче выпускать наружу эти слова. Но он по-прежнему говорил не очень громко — не хотел, чтобы этот рассказ был услышан в соседней комнате. Он предназначался только для двоих.
— Я всё помнил. Всегда! — твёрдо сказал «индикатор Всплеска», предупреждая готовый вырваться у Лихо вопрос. — Всё, до последней мелочи. Не так, конечно, как Книжник… Но достаточно.
Лихо растерянно смотрела на него, теперь уже не отводя взгляда, как будто откровение «индикатора» придало ей силы. Смотрела, пока ещё не способная состыковать жёсткое начало разговора с тем, что она хотела узнать. Митрич прикрыл глаза, но губы продолжили шевелиться, выталкивая в пространство долго скрываемую правду:
— Я сажал людей на иглу, на «колёса», на всё, что давало кайф. Делало существование веселее. Мне нравилась такая жизнь. Это сейчас я понимаю, что был законченной мразью, подонком, гнидой… А тогда мне казалось, что вся жизнь будет праздником, ко мне уже присматривались люди посерьёзнее, впереди светил подъём, шикарная жизнь.
Митрич на секунду замолк, словно собираясь с новыми силами. Лихо смотрела, не отрываясь, на человека, знакомого ей долгое время. И в её душе извечное сострадание и благодарность ему перемешивались с новым чувством. С пока ещё не оформившимся до должной кондиции отвращением. Несильным, нечётким, но отвращением. К наркоторговцам, как и к другой человеческой швали, сохранившейся и после Сдвига, она испытывала безграничную и лютую ненависть. Пойманного в Суровцах толкача дури, даже если он не пытался никому впарить ни крошки своего зелья, вешали публично и без всяких проволочек. А уж если пытался…
— А когда меня Всплеском накрыло, — Митрич продолжил свою исповедь, — я как будто заново родился. Понимаю, звучит банально, заезженно. Но это так. Я лежу, как бревно, хожу под себя, меня кормят с ложки. Но я нужен. Не для того, чтобы купить у меня дозу и вмазаться по-быстрому. Не для того, чтобы медленно умирать, а для того — чтобы жить. А-а, не хотел пафоса, да ведь не сказать по-другому…
Лихо смотрела на него, как будто теперь её взгляд притягивало магнитом, и прекратить эту жутковатую игру в «гляделки» было выше её сил. Калека встретился с ней глазами и отвёл их.
— Не смотри так, красивая… Я этот разговор себе столько раз представлял, без счёта. А всё равно всё не так, слова вроде бы те, а на душе погано. Я у тебя не отпущения грехов прошу. Ты не святой отец, да и не верю я в это — честно говоря. Что бы со мной ни случилось — не верю… Будут там наверху нас наизнанку выворачивать, грехи учитывая, или просто сгниём где попало — не знаю. Мне всё равно. Мне другое маетно, другое!
Митрич выкрикнул последние слова во весь голос, не сдержавшись, и в комнату встревоженно заглянула Мария Сергеевна. «Индикатор Всплеска» слабо улыбнулся, успокаивая её, давая понять, что ничего опасного не происходит. Она закрыла дверь, говоря что-то успокаивающее прибежавшему из прихожей охраннику, натасканному Глыбой реагировать на каждое шевеление Митрича. Верзила что-то неразборчиво буркнул в ответ, но в комнату не сунулся.
— Извини, наболело… — На лбу Митрича блестели крупные капли пота, и Лихо, почти не раздумывая, взяла лежащее на тумбочке полотенце и вытерла их. — Я не думал, что придётся сегодня разговаривать. Хотел ещё чуток протянуть. Но не получится…
— Почему? — Лихо спросила негромко, чувство отвращения притупилось — всё-таки слишком много этот абсолютно беспомощный человек сделал для того, чтобы их небольшой островок относительной справедливости и стабильности жил до сих пор.
— Потому что я больше ничего не чувствую, — так же негромко ответил калека. — Ничего, понимаешь? И это не метафора, не поэтическая красивость. Я бесполезен.
— Как?! — ахнула Лихо, подавшись вперёд и частичкой души ожидая какого-то чуда. После которого станет ясно, что всё происходящее на самом деле оказалось безобразно жестоким розыгрышем. Митрич с его уникальным даром был всегда, и представить, что теперь это не так, равнозначно тому, как если бы она сейчас вышла на улицу, а Суровцы исчезли. Навсегда.
И совсем непонятно, какая наиболее ценная часть Митрича осталась с ней. То ли та, умевшая предсказать приближающуюся беду. Или та, после разговора с которой у неё теплело на душе и жизнь становилась не такой жестокой.
— Я не знаю. — Из уголка глаза калеки, пересекая седой, аккуратно подстриженный висок, пролегла мокрая прозрачная дорожка. — Не знаю! И, Лихо… Я ведь в той жизни по головам шёл, мне на всё насрать было — лишь бы наверх, повыше забраться. А сейчас я лежу и полным говном себя чувствую. Потому что пользы от меня теперь никакой — одна тягость! Зачем я такой нужен?!
Митрич закрыл глаза и лежал, глухо, тяжело всхлипывая. Лихо, наконец, отвела взгляд и смотрела в окно, за которым бежевые облака быстро становились тёмно-бежевыми.
— Там уже… началось? — Калека подавил всхлипы. — Я думаю, ты понимаешь, о чём я. Нестандартное что-то началось? Так ведь?
— Началось. — Лихо спрятала лицо в ладони. Слишком много впечатлений для одного дня, даже для такой цельнометаллической амазонки с аномальными дарованиями. Интересно, они тоже пропадут или продержатся ещё какое-то время?
— Лихо. — Митрич тихо позвал её, и она убрала ладони, посмотрела на него взглядом, в котором к старому, устоявшемуся примешивалось новое знание. Вызывающим покалывание в сердце.
— Что?
— Прости меня? Я не мог иначе…
Лихо колебалась ровно миг, потом наклонилась и ещё раз поцеловала его туда, где пролегла прозрачная дорожка. И услышала, как облегчённо выдохнул Митрич.
— Что теперь делать? — Калека задумчиво скосил глаза в сторону окна, за которым стремительно наступал вечер. — Или остаётся только надеяться?
— Не только! — Блондинка резко тряхнула головой, словно прогоняя какое-то наваждение. — Мы ещё побрыкаемся. Загнём ещё кое-кого в позу ебулдыцкого шапокляка. Не всё в цвет «кляксы», далеко не всё.
Митрич смотрел на неё, как на Богородицу, несущую избавление от всех тягот и недугов. Открыл рот, собираясь спросить что-то ещё…
— Кровохлё-ё-бы-ы! — Надсадный крик, в котором было поровну и растерянности, и яростной ненависти, долетел с улицы, на мгновение опрокидывая сердце Лихо в мутный омут испуга. Следом простучала длинная автоматная очередь, сопровождаемая забористыми матюгами, перекрывающими звуки выстрелов. Издалека долетели ещё несколько очередей. Каша заваривалась по-необычному крутая. Даже не из топора — из полдюжины «дезерт игл» с бронебойными «маслятами». И стариной «Дегтярёвым» в придачу. В качестве подливки.
— Прожекторы давай, сука! — бешено орал кто-то. — Сдохнем ведь, падлы! Твою ма…
Крик захлебнулся, сопровождаясь какой-то тошнотворной вознёй, от которой у человека менее искушённого, чем Лихо, стопроцентно завибрировали бы поджилки. После звука глухого удара раздались быстрые, легкоузнаваемые нотки разрываемой плоти. Блондинка мигом захлопнула окно, в комнату уже влетал мордоворот из прихожей, усиленный помимо «Узи» ещё и ухоженного облика помповухой. Чтобы орлы Андреича, и в нужный момент без подходящей «пукалки»? Это уже из области самой гнусной и разнузданной фантастики…
Кивнув верзиле: «Объект в норме! Стереги!» — хотя он нуждался в этом меньше, чем Фредди Крюгер — в средствах от бессонницы, Лихо вылетела в прихожую. По пути на пару секунд задержавшись и цапнув из приоткрытого чуланчика готовый к бою «калашников» с двумя обоймами, соединёнными изолентой.
Мария Сергеевна немного заполошно, но в общем и целом приемлемо спасалась бегством в ванную комнату, строго следуя инструкциям всё того же Глыбы. Лихо пнула входную дверь и вскинула ствол, обшаривая достаточно большое пространство лестничной площадки. Пусто. Дальше!
Подъездная дверь распахнулась от отработанного удара ногой, и Лихо выскочила в полутьму, готовая к чему угодно. Метрах в пятнадцати от особнячка существо размером с королевского дога нависло над агонизирующим телом и старательно вгрызалось в горло умирающего человека. На звук удара по двери оно обернулось и приглушённо зашипело. В сумерках Лихо разглядела то, что в принципе уже видела не один раз.
Клюв, нижняя часть которого была скорее плотным щупальцем грязно-бурого цвета. Узкая, приплющенная с боков голова, украшенная сверху беспорядочно расположенными некрупными костяными наростами, которые всегда хотелось вбить внутрь черепа чем-нибудь увесистым и твёрдым. Недлинное, рыхловатое тело, заканчивающееся очень энергичным, раздвоенным на конце хвостом с влажно поблёскивающими отростками белесоватых жал. И непропорционально большие для тела конечности, что верхние — крылатые, что нижние — бескрылые, часто покрытые мелкими шипами и заканчивающиеся роскошным набором хирургически острых когтей. Способных вскрыть грудную клетку одним небрежным и даже не очень сильным взмахом. Ночной упырь, собственной персоной, глаза бы его не видели! Кровохлёб, птичка чёртова…
Вставать в позу и патетически изрекать что-то вроде «Сдохни, исчадие ада!» Лихо не стала. «Калаш» коротко отстучал срочную свинцовую телеграмму, мигом дошедшую до адресата. Не Алмаз, конечно, но черепушку, разъярённо таращившуюся на неё фосфоресцирующими глазищами размером с донце двухсотграммового стакана, Лихо разнесла без промаха. Счёт открыт. Дальше!
По периметру и в центре посёлка один за другим уже загорались прожектора, шарящие по небу и окрестностям ультрафиолетовыми лучами. Кровохлёбы, попадающие в бледно-фиолетовый луч, старались шарахнуться в сторону с жалостливо-яростным писком и сгинуть в темноте. Пропасть, лишь бы не ощутить на своей рыхлой, холодной коже обжигающий свет. Во всяком случае, так было раньше. Сейчас всё шло по другому сценарию. Более страшному и абсолютно непредсказуемому.
Крылатые твари пикировали с высоты, не обращая внимания на то, что должно было их бескомпромиссно отпугивать. Два луча сошлись на тушке стремительно мчащегося к земле кровохлёба, и крылья ночного хищника задымились, начиная обугливаться. Тот изменил траекторию полёта и направился прямо на прожектор, визжа от боли, но даже не пытаясь уйти в спасительную темноту, увильнуть, стряхнуть с себя эту слепящую боль.
«Тра-та-та!» — с вышки простучала автоматная очередь. Лихо увидела, как тварь, словно налетев на невидимую преграду, кувыркнулась вниз, нелепо вихляя крыльями. Прожектор лихорадочно стал подниматься вверх, ища новую цель.
«Ш-шух-х!» — второй кровохлёб вынырнул неподалёку от вышки, словно дождавшись удобной минуты, когда прожектор направили в другую сторону. Человек на вышке заметил его, луч рыскнул в сторону, пытаясь нащупать хищника, но не успевал, не успевал!
Приглушённый звон разбитого стекла слился с запредельным криком твари, протаранившей прожектор. Боец на вышке короткой очередью внёс последнюю правку и спешно принялся спускаться вниз. Третий кровохлёб атаковал его сзади, превратив спину от затылка до пояса в полотно, разрисованное геометрически правильными линиями, быстро набухающими красным. Человек с криком полетел вниз, и упырюга бросился туда же, уверенный, что добыча уже не сможет сопротивляться.
Лихо ухитрилась снять одного прямо на лету, огляделась, стараясь не дать разгореться льдистому огоньку в груди. Прожектора, почти слаженно вспыхнувшие в нужный момент, гасли. Гасли один за другим, не часто, но неуклонно, заставляя тихо и безостановочно стервенеть от подступающей тревоги.
Ещё один кровохлёб получил очередь поперёк пуза, попытавшись с разгона отчекрыжить кусочек от стройной фигуры, возникшей на его пути. Тварь взвизгнула и покатилась кубарем. Замерла, вроде бы приготовившись остывать уже окончательно. Лихо всадила ещё одну пулю промеж меркнущих глазищ кровохлёба — живучие, паскуды, сколько народу полегло, поскупившись на контрольный «маслёнок»! — и бросилась к Дому культуры.
Налёты кровохлёбов, существ безмозглых, трусоватых и жадных до чужого гемоглобина, были, в общем-то, не из ряда вон выходящим событием. Пару раз в месяц с наступлением темноты крылатые антидоноры наведывались в воздушное пространство Суровцев, намереваясь попить кровушки за здорово живёшь. Как будто на окраине поселка висел хорошо заметный транспарант с надписью: «Добро пожаловать на ночь открытых вен!» И каждый раз всё заканчивалось по скучному до зевоты шаблону. Получив щедрую дозу ультрафиолета и несколько скупых очередей вдогонку, когда наглый и заранее обречённый на провал налёт превращался в хаотичный драп, они исчезали до следующего раза. Становящегося близнецом предыдущего. Но сегодня клятого отродья было гораздо больше, чем обычно. В высоте кружило не менее трёх сотен тварей, не считая тех, что уже получили свою порцию свинцового успокоительного, незначительно, но летально утяжеляющего организм. От их обычной трусости, проявлявшейся во всей красе, стоило поблизости замаячить хоть одному ультрафиолетовому лучу, не осталось и следа.
Лихо сменила опустевший магазин, с тревожной радостью слушая всё ещё раздающиеся посреди и с окраин Суровцев очереди и одиночные выстрелы. Андреич не собирался спускать штаны и становиться в позу «Добыча кровохлёба» только потому, что этих пернатых упырей вдруг оказалось в несколько раз больше, чем обычно. И их ставшая почти легендарной трусость испарилась под воздействием неизвестных факторов. Глыба был способен на такое только в одном-единственном случае. Если твёрдо знал, что в заднице у него находится хотя бы подобие заряда, способного нанести вред противнику.
Две несколько более крупные, чем обычно, твари прилунились метрах в двадцати от Лихо. И с вызывающей дерзостью, почти вальяжно принялись сокращать разделяющее их расстояние. Лихо поставила режим огня на одиночные и незамедлительно огрызнулась в сторону оборзевших сородичей семейства комариных.
Раз! — один из кровохлёбов вдруг ушёл в сторону с небывалым проворством, пуля вжикнула мимо, впервые за этот вечер пропав впустую. Лихо, с некоторым усилием прищёлкнув на место пытающуюся упасть в уровень земли челюсть, рассталась ещё с парой патронов. Первый тоже свистнул «в молоко», зато второй угадал точняком туда, где почти отсутствующая шея соединялась с туловищем. И насколько помнила Лихо, там находился какой-то жизненно важный узел, повреждение которого причиняло невыносимую боль. Это ей поведал Книжник, нахватавшийся подобных знаний у Германа-Знатока.
Кровохлёб зашёлся в невыносимо кошмарном, прерывистом визге, осатанело маша крыльями, не то делая попытку взлёта, не то — крайне беспокойно подыхая. Верным оказалось второе.
Через пяток секунд он завалился на бок, мелко подёргивая конечностями, визг глох, делаясь почти неслышным. Лихо уже переключилась на следующего, сократившего расстояние раза в два и определённо примеривающегося углублённо полюбопытствовать о состоянии её внутренних органов.
«Хрен тебе вместо клюва… Чтобы постоянно болтался и в глотку норовил заскочить». Блондинка шмальнула от бедра, но обнаглевшая тварюга ушла вбок с какой-то дьявольской грацией, сократив разделяющее их пространство ещё на пару шагов. Лихо уменьшила боезапас ещё на три патрона, но долбаный кровохлёб, по всей видимости, успел пройти в какой-то кровохлёбьей шарашке ускоренные курсы неуязвимости и сейчас блистательно демонстрировал результаты Лихо, быстро сатанеющей от повторяющихся неудач.
Нет, конечно, Лихо чётко знала, откуда растут корявые копыта всей этой катавасии, способной мимолётно и не оглядываясь вогнать в жуткий депресняк любого закоренелого оптимиста. Оттуда же, откуда взялись нападающие стаей шипачи и не способные угомониться с одного выстрела «стиляги». «Кляксе» понятно — жизнерадостности это не прибавляло ни на ломаный грош, причём в хлам проржавевший и где-то безвозвратно затерявшийся.
«Маслята» кончились в тот самый момент, когда Лихо, несмотря на все отточенные пируэты и увёртки перепончатокрылого, достала его, прострелив левое крыло. Выстрела, способного поставить жирную и выпуклую точку в этом противостоянии, не прозвучало.
«В старых индийских фильмах, без сомнения, есть вкрапления позитива…» — Лихо швырнула «калаш» прямо в замершего метрах в шести от неё кровохлёба. И потянула из набедренных ножен триста с лишним миллиметров закалённой стали с обоюдоострой заточкой, формой напоминающие славное семейство «Магнум Танто», с небольшими дополнениями суровцевских мастеров приличного «холодняка». Которые она ласково называла «Потрошителем».
«В обойму входит сразу два ведра патрон…» — строчка из почти забытой песни, посвящённой фильмоделам из бывшей Южной Азии, однажды озвученной Книжником, свихнувшимся на той,  прежней реальности, возникла в голове Лихо, приготовившейся кромсать и резать. Ударно, до победного конца.
«Бах!» — головёнка кровохлёба разлетелась на труднособираемые пазлы в виде неаппетитных ошмёток и брызг. Лихо обернулась. Хорошо знакомая троица только что вынырнула из-за угла, и Алмаз, в очередной раз подтвердивший свою репутацию непревзойдённого стрелка (давешний «пешеход» — не в счёт!), презрительно дёрнул уголком рта, отчего у Лихо мигом полегчало на душе.
— Куда путь держим? — Шатун с габаритной, длинноствольной «дурой», в его здоровенных ручищах всё равно выглядевшей сущим недоразумением, вроде пулемёта «Максим», установленного на корме авианосца, опекал Книжника.
Очкарик выглядел недоспавшим, несколько потрясённым, но нисколько не паникующим. Двести граммов первача не окончательно выветрились у него из головы, и он озирался вокруг с видимым желанием приголубить кого-нибудь из куцей малокалиберки, наверняка выданной ему Алмазом скорее для самоутверждения, чем для самозащиты. Лихо вообще была не уверена, заряжена эта игрушка или Алмаз остался последователен в своих поступках. Увидев Лихо живой и невредимой, Книжник расцвёл, но тут же придал себе вид крайне озабоченного обороной Суровцев человека.
«Чем бы дитё ни тешилось, лишь бы ума набиралось…» Лихо спрятала так и не окроплённый посторонними лейкоцитами монстрорез обратно в ножны и приняла от Алмаза старенький, но содержащийся в должной кондиции «Глок». Уверенности в будущем прибавилось ровно на вес австрийской машинки для делания дырок в агрессивно настроенных организмах летучей и донельзя вёрткой фауны.
— Двигай к конторе! — «Конторой» Лихо называла штаб-квартиру Андреича. — Гурьбой кровохлёбов шинковать как-то сподручнее. А если что — опять же помирать веселее…
— Тьфу на тебя, — меланхолично отозвался Алмаз, дав короткую очередь в высоту, откуда через очень непродолжительный промежуток времени шмякнулся очередной щупальцеклювый. — Так наговоришь под руку — в натуре, промахнуться недолго…
Четвёрка рысцой двинулась к ДК, ощетинившись стволами во все стороны, работая всеми имеющимися в наличии чувствами. Вверх, вниз, влево и вправо, на все триста шестьдесят градусов. В момент, когда появилась осязаемая, реальная возможность задвинуть Сдвиг до состояния его полной неработоспособности, совсем нежелательно отдать концы от какого-нибудь чересчур резвого антидонора. Побрыкаемся!
За углом, чуть в вышине, раздался звон бьющегося стекла, треск выламываемого дерева, судя по всему — оконной рамы.
— Помогите! — Из окна второго этажа ближайшей к «конторе» трёхэтажки выплеснулся женский крик, полный непередаваемого ужаса. — Витенька! Помогите!
Лихо с Алмазом, не раздумывая, ломанулись в подъезд, привычно страхуя друг друга. Шатун с Книжником остались на улице, прижавшись к стене, контролируя подходы к дому.
Алмаз коротко и мощно лягнул по нужной двери, вкладывая в удар весь свой вес. Шатун, конечно, вынес бы эту преграду одним не особенно и безумным взглядом, но он остался на улице. Справились и без него.
Закрытый замок жалобно хрустнул-скрежетнул, полностью капитулируя, и дверь распахнулась настежь. Алмаз ввинтился в тесноватое пространство прихожей первым, превратившись со своим верным «дыроделом» в одно целое, в неразрывную связь человека и механизма. Лихо просочилась следом, леденея душой от пронзительного крика, несущегося из ближней комнаты.
«Калашников» Алмаза деловито расплескал скупую очередь в кого-то, пока ещё невидимого для Лихо, и в следующий миг комната встала на дыбы, словно некто гигантский и любопытный вырвал все три этажа с корнем и тряс, как дешёвую погремушку. Безостановочно, страшно…
Блондинку швырнуло о стену, сверху упало что-то довольно большое, но, к счастью, не твёрдое, не тяжёлое, вроде тюка с ненужными, но тщательно сберегаемыми тряпками. Лихо начала приподниматься, и следующим ударом её, как лотерейный шарик в барабане, мотнуло вбок, она приложилась головой к дверному косяку, потеряв сознание…

Глава четвёртая

— Живой, кажись… — Реальность возвращалась неохотно, вязкой мутью расплываясь в глазах. — Алмаз! Эй, стеклорез, очнись, хорош валяться. Алма-аз… Доброе утро!
За плечо его бесцеремонно трясла рука, габариты которой могли принадлежать только одному человеку в Суровцах. Либо его брату-близнецу, которого у него отродясь не имелось.
— Удачно вас завалило. — Громила прихватил его за плечи, помогая приподняться. — Метром бы левее — и никакой могилки не надо. Везунчики, чего уж там…
Алмаз прижал ладони к вискам, успокаивая творящийся в голове беспредел. Смахивало на то, что там происходила генеральная репетиция Сдвига. Издания второго, дополненного и расширенного.
Зрение частично восстановилось, Алмаз огляделся. Лежащий на полу фонарик более-менее освещал помещение, в котором они находились. Лихо, возле которой встревоженной наседкой хлопотал Книжник, выглядела немногим лучше его самого. Потрёпанная, на правой половине лица расплылся просто шедевральный синячище, но живая. Определённо пришедшая в себя чуть пораньше его и неукротимо сверкающая целым глазом. Отталкивающая назойливого книгочея, старающегося поддержать под локоток, отряхнуть камуфляж. Причём в районе, находящемся чуть ниже талии. В итоге Лихо рыкнула, негромко, но доходчиво, и Книжник отошёл в сторону, разочарованно вздыхая себе под нос. Сам он тоже был несколько помят и запачкан, но всё же не так, как они с Лихо.
— Что случилось? — Сдвиг в голове немного угомонился, но не собирался окончательно покидать облюбованные позиции. — Где мы?
— Вообще-то в Суровцах… — Шатун озабоченно глянул ему в лицо, прикидывая, не приключилось ли с другом коллизии, по-научному именуемой «амнезией».
— Ты ещё скажи — на планете Земля. — Алмаз сплюнул на пол красноватой слюной, обнаружив отсутствие одного переднего зуба в верхней челюсти. — Не настолько же я кумполом приложился. Поточнее можешь?
— А… — Шатун облегчённо выдохнул. — Да в подъезде мы, там же, где и были. Завалило нас.
— Почему?
— Да камнерез его знает! — Громила пожал плечищами. — Вы с Лихо туда дёрнулись, а спустя полминуты земля у дома на дыбы встала, как будто батальон могильщиков на акцию протеста припёрся. Я только успел очкастого в подъезд наладить да следом нырнуть, как всё рухнуло. Третьего этажа, считай, нет. Во всяком случае, по лестнице не подняться — завалило намертво. Мы здесь тоже, как в склепе, хоть глаз выколи. Хорошо, фонарик до упора заряжен.
Алмаз ещё раз осмотрелся. Судя по всему, они находились в той самой прихожей, которую он успел проскочить, прежде чем отправить к чёрту на серные оладьи ещё одного кровохлёба, выбившего окно и лютующего на чужой жилплощади. На месте прохода в комнату красовалась глухая стена, вероятнее всего, это был пол верхней квартиры, обвалившийся после непонятного катаклизма.
Дверь на лестничную площадку была распахнута, но за ней виднелся только узковатый проход вниз.
— Да, поводов для ликования не наблюдаю. — Алмаз помассировал виски кончиками пальцев, призывая сдвиг в черепной коробке к установлению нейтралитета. Сдвиг ещё с полминуты повыёживался и затих.
— Там, с первого этажа, вроде можно на улицу пробраться. — Шатун ободряюще улыбнулся другу. — Поможешь, мне одному не справиться. Плиту в сторонку отодвинем, в квартирку протиснемся, а там, надеюсь, через окошко — на волю. Отдохни чутка, и айда — к нашим пробиваться. Странно, что до сих пор не ищут…
— Странно…
Что-то подсказывало Алмазу, что на этом все странности не исчерпываются. Снаружи вроде бы доносились какие-то крики, но понять их было весьма непросто.
Надо было выбираться из этого нечаянного узилища.
— Веди. — Алмаз поднялся на ноги, прислушиваясь к ощущениям в организме. Похоже, затихшими головными болями и утерянным зубом всё и ограничилось. Руки-ноги были в общем и целом невредимы, если, конечно, не считать нескольких ноющих ушибов.
Лихо тоже поднялась на ноги, свирепо глянув на вновь кинувшегося предлагать свою помощь Книжника. Тот незамедлительно увял и, чтобы не заработать нечто подобное красующемуся на физиономии Лихо, стал держаться в почтительном отдалении. Кабальеро Облом Непрухович Пролётов.
Алмаз подобрал непонятно каким макаром уцелевшее личное оружие. Остальные оказались с голыми руками, если не считать тесаков Шатуна и «потрошителя» Лихо. С «клопобоем» Книжника, который тот доблестно ухитрился не профукать в экстремальной заварушке, всё было яснее ясного. Патроны там имелись, но сплошь и рядом холостые, чтобы уж совсем морально не травмировать книгочея. Пускай себе палит, куда попало, пользы точно будет больше, чем вреда…
Они по очереди спустились на первый этаж, протиснувшись в единственный проход в нагромождении бетонных блоков. Шатун, матерясь сквозь зубы, пролез первым. Остальным, понятное дело, было уже гораздо легче.
Подъездная дверь полностью отсутствовала из-за просевшей стены дома. Две из трёх квартир тоже были безвозвратно утеряны для попыток проникнуть в них. Да что там произошло на улице? На каком новом проклятом аттракционе Сдвига их прокатили, лишь чудом оставив в живых? В очередной раз пытаясь доказать, что они — всего лишь малозначительные фигуры. Пешки Сдвига.
— Вот сюда подлезть надо. — Шатун показал Алмазу стоящую перед ним проблему, требующую скорейшего решения. — И сдвинуть немного в мою сторону. А я здесь подцеплю, выдерну. Проход освободим. Мне, сам понимаешь, не развернуться. Тебе посвободнее будет. Залазь.
Алмаз пробрался в указанное место и, упёршись спиной в один обломок плиты, стал ногами выталкивать другой, перекрывающий дверь в третью квартиру. Глядя, чтобы ничего дополнительно не стронулось и не превратило их четвёрку в разномастные отбивные.
— Да нормально там всё, — с натугой проскрипел Шатун, вытягивая обломок на себя. — Ничего брякнуться не должно, я проверил. Толкай сильней.
Совокупными усилиями обломок был убран, и Алмаз первым заглянул в прихожую освобождённой квартиры. Звуки с улицы стали доноситься отчётливее, но в них не улавливалось ни малейшего подобия хотя бы спокойствия, не говоря уже о полном восстановлении порядка.
Алмаз вынырнул обратно, забрал у Лихо автомат. Угрюмо-вопросительно посмотрел на сподвижников, слегка покачав головой, выражая полное неприятие того, что доносилось снаружи.
— Не нравится мне всё это. — Лихо осторожно потрогала распухшую половину лица. — А уж то, что впереди, — вообще никак не ободряет.
Книжник, поправив сползшие на нос очочки, неодобрительно посмотрел на неё. Ему хотелось в атаку, пламенно размахивая своим «клопобоем». Останавливать на скаку шипачей выпяченной грудью и брать Сдвиг за деликатные области стальными пальцами, принуждая к повиновению. Остальные умирать не торопились.
Умирать тоже надо с толком. Красиво и с толком — конечно, поглаже будет, но тут уж как получится. А просто красиво, но насквозь непрактично — это сугубо неправильно.
— Я пойду первым, — коротко бросил Алмаз, прерывая и без того недолгую заминку.
Он пригнулся и пробрался обратно в прихожую. Следом начал протискиваться Шатун.
Квартира на первом этаже была относительно целой, если не считать попадавшей как попало скудной мебелишки. Немного перекошенная оконная рама с торчащими из неё тут и там вурдалачьими клыками битого стекла была ничем не завалена, и в неё лился утренний свет. Нормальный свет, без всяких намёков на опасность, на хаос.
Алмаз немного помедлил, прислушиваясь к происходящему на улице, изо всех сил надеясь услышать хоть что-то, могущее дать надежду на благополучный исход кошмарной ночной кадрили. Издалека, не меньше чем в одном квартале от них, доносились крики, в которых почти полностью отсутствовало всё человеческое, разумное. Выстрелов не было слышно вообще.
Сзади негромко кашлянул Шатун, Алмаз обернулся, прочтя в его глазах тот же вопрос, раскалённой занозой сидевший в душе у него лично. Что, чёрт побери, случилось? Кровохлёбы, даже в том количестве и с той внезапностью, с какой они обрушились на Суровцы, вряд ли бы довели дело до такого упадка. Тут было что-то ещё! Что?!
Шатун сгрёб с пола массивную тумбочку и, от души размахнувшись, послал её в сторону окна. Рама вылетела на улицу, теряя последние осколки, Алмаз вскочил на подоконник, проводя быструю визуальную разведку местности. Улица была пуста, если не считать нескольких тушек дохлых «антидоноров» и примерно того же количества неподвижных человеческих тел, находящихся в различной степени изувеченности.
Алмаз спрыгнул на землю и прянул в сторону, освобождая пространство для Шатуна. Продолжая каждой нервной клеткой фиксировать малейшее изменение обстановки. Пока что, в пределах прямой видимости, было относительно спокойно. Хотя в самых потёмках души загнанная туда мощным волевым усилием и приведённая в полуобморочное состояние бултыхалась колючая тоска. От маетного предчувствия, вызванного резким переломом привычной среды обитания. От полуинтуитивного осознания того, что ещё совсем недавнюю если не вольготную, то вполне сносную житуху какое-то аномальное мурло с ухмылочкой упаковало в тусклую обёртку небытия, небрежно перевязав траурной ленточкой. И чтобы добраться до этого мурла, надо вывернуться вон из кожи, научиться ходить по воде, подружиться с «кляксой». Одним словом — сделать невозможное.
«Подружимся, вывернемся, научим „свистопляску“ любить, изящную словесность, сморкаться в кружевные платочки, и — ходить по струночке…» — Алмаз оскалил зубы в мрачноватой усмешке, продолжая прислушиваться, оглядываться. Выживать.
Рядом с ним, произведя шума не больше, чем это могла сделать пушинка, опустившаяся на ладонь, с подоконника спрыгнул Шатун. Конечно, после шума выбивания рамы можно было бы не слишком осторожничать. Но Шатун не был бы Шатуном, если бы обрушился с подоконника чуть громче, чем пукают мухи. Мясницкие тесаки, любимые игрушки гиганта, находились в боевой готовности.
Следующим в оконном проёме показался Книжник, демонстрирующий если не высшую степень неуклюжести, то никак не ниже средней. Неловко залез, замешкался, выбирая, куда прыгнуть, прыгнул. Приземлился, чуть не подвернув ногу, и, если бы не Шатун, коротким движением восстановивший его равновесие, наверняка заработал бы как минимум вывих лодыжки.
Последней квалифицированно спрыгнула Лихо, потянула из ножен своего любимого «потрошителя». Быстрый обмен взглядами, экономные жесты Лихо, понятливые кивки остальных. Через мгновение четвёрка двинулась в сторону «конторы».
В паре-тройке мест, безо всякой системы, виднелись клубы дыма различных степеней силы и чадности. Горели, скорее всего, как прикинул Алмаз по местоположению пожаров, жилые здания и, возможно, бывшая школа, в которой находился склад жизненно важных припасов. Еды, одежды, предметов первой необходимости.
Дом культуры показался сразу, как только они вышли из-за угла трёхэтажки, снаружи выглядевшей так, как будто над ней надругался урбанист-извращенец из племени колоссов. До штаб-квартиры Андреича оставалось метров пятьдесят, когда им навстречу вырулили сразу два «пешехода», выглядящих зашибающими свою скудную копеечку статистами низкобюджетной страшилки. Если бы не одно «но».
Именно эти двое присутствовали вчера в почётной троице, выдворявшей Лихо из недр ДК. Они могли остывать где-нибудь на изношенном асфальте Суровцев, не сумев отбить неожиданно свирепой атаки кровохлёбов. Или выжить. Но никак не двигаться навстречу с неестественной пластикой нежити, выставив напоказ перепачканные явно чужой кровью лица и камуфляжные куртки.
У всего этого мог быть только один, полностью исчерпывающий и разом снимающий все неясности ответ. Других вариантов попросту не предусматривалось. Во всяком случае, людьми, три с половиной десятка лет прожившими бок о бок с многочисленными «прелестями» Сдвига.
Ночью был Всплеск. О приближении которого не знала ни одна живая душа. И подавляющая часть мужского населения Суровцев, показывающая озверевшим кровохлёбам, что в теремочке живёт не абы кто, а вполне злобная особь, способная навешать по сусалам, — безо всяких слюнявых проволочек оказалась на чистом воздухе. Прямо под ударом Всплеска. Как караси, брошенные на раскалённую сковородку с высокими краями.
Сзади с тоскливой яростью негромко взвыла Лихо, быстрее всех сообразившая, какую жуткую пьесу для сегодняшнего утра поставила прошедшая ночь. Следом за ней, с разной степенью интенсивности, но крайне прочувствованно, отреагировали остальные. Суровцев, тех самых Суровцев, которые ещё вчера были для них домом, сегодня уже не существовало. И если бы не этот, получается, так кстати заваливший их дом, оградивший от Всплеска… Они бы сейчас находились по ту сторону баррикады мелкими разменными монетками Сдвига.
Нет, конечно, в висках горячо пульсировали отголоски надежды, но каждый уже сделал для себя соответствующие наиболее реальному положению дел прогнозы. Суровцы следовало покинуть, и как можно быстрее. Пока орда мертвяков не загнала их в угол и попросту не задавила массой, несмотря на нестандартные способности четвёрки.
«Стиляги» вдруг преобразились, как будто их спустил с невидимого поводка кто-то властный и жестокий. Изломанность, корявость пластики вдруг поубавилась, уступив место если не реактивным, то довольно шустрым и целенаправленным телодвижениям. Снулые, мёртвые глаза быстро заволакивало багровой пеленой непреходящего голода.
Алмаз ощерился, подготавливая «калаш» к непродолжительной работёнке, но Шатун сделал лаконичный жест тесаком. «Побереги патроны. Сработаю по-тихому».
«Стиляги» слаженно бросились в их сторону, вытягивая синюшные, в засохших красных потёках кисти рук. Шатун уверенно шагнул вперёд, и через полторы секунды глаз Алмаза сумел уловить только убойнейшее мельтешение тесаков. Ушей достигло чмоканье молниеносно рассекаемой плоти. Шатун вертелся рядом с ними огромной смазанной полутенью, наводя жути. Казалось, что «пешеходы» каким-то непонятным образом разваливаются на части, судорожно шевелящиеся в полутора десятках шагов от замерших в ожидании людей.
Ещё через пять секунд Шатун остановился, умудрившись не забрызгаться фонтанирующей во всех направлениях кровищей, ещё не превратившейся в бурую жижу, остановился, глядя на творение рук своих. Голова, нога, рука — собери-ка мертвяка…
Неугомонный «бефстроганов по-мертвецки», не задерживаясь, обошли стороной. Жизненно важной необходимости дивиться на дрыгающиеся среди чахлой травки конечности никто не испытывал.
— А что нам в «конторе»? — Алмаз косанул взглядом на Лихо, пружинисто идущую рядом с ним. — От Андреича, скорее всего, никаких директив, кроме желания окончательно вынести мне мозг, теперь вряд ли дождёшься… Разве что боезапасом уплотниться до полного душевного равновесия.
— Приспособу для деактивации Сдвига забрать надобно. — Блондинка зло хмыкнула. — Пока он на опережение не сработал и сам нас всех вульгарно не деактивировал. Думаю, что приспособа там, вряд ли Глыба её с собой таскать вздумал. В сейфе небось валяется, рядом с рецептом первача. Шифр я знаю. Всё-таки лицо, облечённое высоким доверием, не «подай-принеси»… Да и в оружейке вдумчиво пошарить не помешает, тут с тобой не поспоришь.
— Проблему осознал и к решению принял. — Алмаз аккуратненько выглянул из-за угла ДК, готовый выписать нужное количество свинцовых примочек любому вставшему у него на пути агрессору. Окрестности Дома культуры, к его превеликому облегчению, не кишели прожорливыми «пешеходами», способными превратить их тактичный и вынужденный налёт на сейф дяди Книжника в кровавый балаган. Четвёрка незамеченной проскользнула в «контору», закрыв за собой двери на засов.
Наверху, там, где располагалась оружейная комната, басовито жахнуло что-то внушительное, и сразу же последовал второй выстрел. Кто-то держал оборону, и, учитывая наличествующий в оружейке арсенал, держать её можно было до тех пор, пока могильщик не перекинется в стан вегетарианцев. То есть — почти до бесконечности.
— В оружейку! — Лихо мгновенно приняла решение. — В темпе!
Алмаз с Шатуном энергично, но без лишней спешки принялись подниматься на второй этаж, где снова обозначились признаки присутствия гомо сапиенса. В виде активного расхода боеприпасов.
«Хамелеоны» на груди у обоих вовсю полыхали безостановочным радужным переливом, просто-напросто захлёбываясь от частоты и яркости красок. Сигнализируя о том, что они знали и без подсказки: непосредственной близости живых существ, отмеченных вмешательством Сдвига. На генетическом, на физическом… да на всех уровнях!
От двери в оружейную комнату не осталось почти ничего. На дверном косяке, на одной петле, сиротливо висел скромный огрызок деревянной панели. Доходчиво разъясняющий понимающему человеку, что в небольшом радиусе от неё произошла веселуха с участием взрывчатых веществ. Выражаясь проще — была использована граната. Не «эфка-третья» — та бы поставила всю оружейку раком. Что-то попроще, вроде «УРки», более известной под простонародным названием — «хорошо, но мало». Замечательно подходящей для наведения качественного шороха в небольших замкнутых пространствах, без боязни того, что пространство вдруг окажется разомкнутым от переизбыточной мощи взрыва.
В прилегающем к оружейке холле живописно громоздились «пешеходы», разобранные на составляющие части, но без мизерной толики подражания эстетике Шатуна. Один из них, являющий собой гнусную пародию на стойкого оловянного солдатика, пополз в сторону друзей, оставляя за собой след бурой, едко пахнущей жижи, вытекающей из оторванной чуть выше колена ноги.
Шатун въехал «стиляге» подъёмом стопы в бок, отфутболивая его в угол. Туда, где находилась спиралеобразная лестница, уходящая на первый этаж.
Книжник с Лихо меланхолично проводили глазами улетающего через весь холл «пешехода». Причём во взоре книгочея легко угадывался только что родившийся в голове зарок — никогда не спорить с Шатуном на пендель. Даже самый лёгонький. Здоровье дороже.
Алмаз, осторожно перешагивая через уже довольно вяло трепыхающийся реквизит для съёмок ужастика, приблизился ко входу в оружейную комнату. Но заглядывать не стал. Нельзя было поручиться, что у человека, отстаивающего своё право глядеть на мир не через багровый туман вечного недожора, выдержат нервы. И он не ахнет по Алмазу из какого-нибудь восемнадцатимиллиметрового «Страйкера-Зеро». После чего все сожаления и признания чужой оплошности придётся выслушивать, восседая на желтовато-сером облачке. К чему Алмаз был не готов ни в каком диапазоне.
Он направил свой «дыродел» в одного из копошащихся на полу мертвяков, из глаза которого задорно торчала массивная бронзовая дверная ручка, после взрыва переменившая место прописки. Ещё у «стиляги» отсутствовали правая нога и правая рука по половину бицепса.
Алмаз потянул спуск, и ручка в глазу жертвы Всплеска ушла вглубь черепа, вылетев с обратной стороны. Спустя пять секунд он повторил выстрел, филигранно выбив передний зуб ещё одному «пешеходу». Зуб за зуб. Хорошо бы самому Сдвигу все челюсти на сто восемьдесят градусов развернуть…
— Есть кто живой? — почти тут же из оружейки донёсся недоверчиво-радостный, очень хорошо знакомый голос. — Или это «пешеходы» в русскую рулетку из «калаша» поиграть вздумали?
— Герман… Ты, что ли? — Алмаз просунул голову в дверной проём. — Точно, Знаток. А стволами-то обложился, а серьёзный-то какой… Сейчас описаюсь от зависти. Давай, делись по-братски, у тебя ж всё равно на все калибры рук не хватит.
— Для таких людей и собственной потенции не жалко! — Герман осклабился со всей приятностью, было видно, что он чертовски рад появлению Алмаза. — Хотя её и осталось-то — на особо торжественные случаи, не чета кроличьей… Заходи, выбирай, что душа требует! С учётом бойко обрушившейся вниз кривой социальной защищённости.
В перегородке, смастряченной из толстых арматурин и разделяющей оружейку на две неравные части, распахнулась дверь.
— Давно не виделись. — Лихо вторглась в святая святых Андреича. Где с любовью и педантичностью было определено и расставлено по своим ячейкам, ящикам, коробкам разномастное оружие. Несколько сотен разнокалиберных стволов многих мировых производителей «огнестрела», для продуктивного душегубства на самых различных дистанциях. Огнемёты, мины, пластиковая взрывчатка… Всё находилось в отличном рабочем состоянии — бери наугад и лупи от пуза. Без осечек, без накладок. С невидимым штампом гарантии на каждом стволе — «Хранится и обихаживается у Андреича». Бывший двадцатипятилетний старлей-погранец, выживший в адской давилке Сдвига и спустя двенадцать лет после этого ставший полновластным хозяином-попечителем-нянькой Суровцев, со всем, что могло стрелять хотя бы на расстояние большее, чем его собственный плевок, носился, как нумизмат с первой денежной единицей в истории человечества.
— Я смотрю, вся команда в сборе! — Настроение Знатока улучшалось прямо на глазах. — А то я уже думал, что так в одиночку и придётся свою линию гнуть… Потом «Стингер» — в рот, и — прости-прощай, родное Тихолесье. А судя по всему — помозолим ещё бельма Сдвигу. Верно ведь?
— Как подумаю, что придётся теперь твою болтовню выслушивать, сама готова хоть сейчас «Стингер» в зубы сунуть, — пробурчала Лихо. — Нет бы Глыбе здесь оказаться.
— На всех не угодишь! — Герман состроил шутливо-извиняющуюся мину. — В крайнем случае, могу поделиться «берушами», у меня где-то завалялась парочка. Правда, сам уже полгода пользуюсь, и в несколько иных целях, о которых при даме и упоминать стыдно… Но — чем богаты!
Лихо состроила философски-обречённую гримаску: «Ну я же говорила — трепач!» — и, прихватив со стойки первое, что подвернулось под руку: трёхкилограммовый, увенчанный глушителем «Вал» с парой обойм, — вымелась из помещения. Хлопнув по «хамелеону», чтобы не отвлекал внимание. И без того понятно, что вокруг враги и бой наш будет жарким.
Книжник бросился следом, ухитрившись сцапать восемнадцатизарядную старенькую «Гюрзу» прежде, чем его остановил Шатун, присматривающийся к более солидным экземплярам, вроде принятого на вооружение перед самым Сдвигом винтореза «Вепрь-М». Из которого, собственно, Герман и мастырил «пешеходам» изъяны в анатомии.
Лихо шагала по коридору первого этажа, направляясь в угловой кабинет, где стоял сейф Глыбы. Книжник догнал её уже почти у самой цели, она без всякого энтузиазма ткнула ему пальцем возле себя: «Держись рядом!»
Судя по масштабам баталии, устроенной Знатоком возле оружейной комнаты, «стиляг» в «конторе» остаться практически не должно. Ну, может быть, где в коридорах ДК и заплутал один-другой… Пустяки, дело насквозь незамысловатое, даже учитывая повышенную боеспособность «пешеходов». Лихо, конечно, никаким боком не Шатун, но «потрошитель» способен снести любую голову с плеч с одного взмаха. И неважно — первосортные в ней мозги или безнадёжно обглоданные Всплеском до «второй свежести».
Показав Книжнику глазами на дверь кабинета: «Открывай!» — Лихо изготовилась среагировать на малейшее нарушение личного пространства.
Дверь распахнулась. Из-за плотных, задёрнутых штор в кабинете царил сумрак. Блондинка настороженно повела «ВАЛом», обшаривая каждый квадратный сантиметр вотчины Андреича. Причин для целевого использования спецпатронов, с расстояния в стометровку пробивающих «броник», не имелось. Книжник, взявший на себя полномочия озвучить любые изменения обстановки в коридоре, молчал, как барельеф возле кабака.
Сейф стоял в углу. Небольшой, но тяжеленный несгораемый ящик, кое-где покоцанный выстрелами, напоминающий о разухабистых временах далёкой молодости. Лихо положила автомат рядом, на край видавшего виды кресла с широкими кожаными подлокотниками, и повернулась к сейфу.
Два. Четыре. Шесть. Восемь. Глыба любил чётные числа и чёткое выполнение не менее чётких приказов, которые он всегда отдавал в полной и исчерпывающей манере. Замок щёлкнул, и Лихо потянула массивную дверь на себя, открывая сейф. Надеясь, что искомое действительно находится там и не придётся бегать по Суровцам, разыскивая Андреича. Живого или мёртвого.
Сзади раздался какой-то приглушённый, но явно сверхэмоциональный писк Книжника. Блондинка скупым, выверенным пируэтом развернулась к нему, подхватывая «Вал», привычно нащупывая спусковую скобу.
На неё, гипнотизируя багровым взглядом, вытянув вперёд руки с растопыренными пальцами, пёр Андреич. Откуда он тут взялся?
Краем глаза уловив прекращающееся колыхание шторы, Лихо нажала на спуск. Неизвестно, результатом чего стало пребывание бывшего смотрящего Суровцев в новом обличье в своём старом кабинете. То ли не до конца стёртая Всплеском генетическая память волевого, «железного» Глыбы, притащившая сюда мёртвое тело. То ли простая, иногда выпадающая на рулетке судьбы случайность.
«Вал» негромко отхаркался. Пули, вылетевшие из дула со скоростью двести девяносто метров в секунду, пробили мёртвую плоть насквозь. Магазин опустел за секунду с небольшим, Андреич сделался похожим на эксклюзивный дуршлаг, но не остановился. На перезарядку времени не было.
Лихо швырнула «Вал» в бывшего отца-командира, отпрыгнула вбок, на йоту разминувшись с распахнутой дверцей сейфа, рука легла на рукоятку «потрошителя».
— Дядя, — севшим голосом выдал Книжник, истуканом застывший в дверном проходе. Андреич резко обернулся, как будто в безжизненном мозгу крутанули какую-то релюшку, переключая его внимание в другую плоскость.
«Гюрза» ходуном ходила в поднимающейся руке Книжника, и глаза у очкарика были совершенно безумные, с ясно улавливающимся отблеском душевного надлома. Девятимиллиметровая, уже старенькая, но по-прежнему безотказная машинка то ловила приближающийся силуэт мертвяка, то её уводило куда-то вбок, вбок… Андреич приближался, камуфляжная куртка была насквозь пропитана чужой и своей кровью, хлещущей из сквозных ран.
Лезвие «потрошителя» вышло у Глыбы из горла и пошло в сторону, разрезая мышцы, трахею; мертвяк мотнулся влево, вправо… Лихо взмахнула «потрошителем» второй раз — и утяжелённое лезвие окончательно отделило голову от тела.
То, что ещё недавно было Андреичем, человеком, собравшим их всех под одной крышей, опекавшим их, как родных детей, грузно топталось посреди собственного кабинета, заливая скрипучий паркет липкой гадостью, фонтанирующей из обрубка шеи.
«Бах! Бах!» — Книжник словно вышел из ступора, остроносые пули «Гюрзы» кромсали тело «пешехода», ещё вчера бывшего самым близким родственником. — «Бах! Бах! Бах!»
Патроны кончились.
— Подвинься. — Книгочея унесло в сторону мягко и стремительно, но без потери равновесия. Мимо просочился Шатун, примчавшийся на звуки пальбы с самой сверхзвуковой скоростью, на какую только был способен. Тесаки описали в воздухе сложную кривую, и Глыба принялся распадаться на части.
— Прости, Андреич. — Шатун, до которого вдруг дошло, из кого он только что настрогал шашлыка, как-то покаянно взирал на елозящие у него под ногами анатомические пособия. — Так вышло…
Лихо вернулась к раскрытому сейфу, заглянула внутрь. Деактиватор Сдвига был там. Плоский, абсолютно невзрачный кругляш, без надписей, без ничего. Размерами с коробочку из-под монпансье, увесистый, с плавными краями. Точно, то самое.
— А чего он маленький такой? — Шатун заглянул ей через плечо, сопя как-то по-особенному уныло.
— Лучше, чтобы он был размером с чувство юмора Германа? — буркнула Лихо. — Тогда бы мы его в жизнь отсюда не увезли. Не на чем было бы…
— Да я просто так, от растерянности…
— Понятно, что ты не вынашивал эту шутку в течение последней пятилетки, шлифуя и оттачивая до полной филигранности… Уходим! — Деактиватор, как родной, улёгся во внутренний карман куртки, Лихо подобрала «Вал», тряхнула за шиворот клацающего челюстями книгочея, приводя того в чувство.
— А? — жалобно пискнул Книжник, отрываясь от созерцания наяривающих свою поганую кадриль конечностей.
— Так вышло, — веско обронила Лихо и подтолкнула его в спину, заставляя разорвать ещё одну нить, связывающую его, да и её тоже, с прошлым.
Герман не сказал ни слова: вне всякого сомнения, что-то прочитав на лицах возвратившихся. Или врубившись с помощью до предела развитого чутья, позволяющего делать верные выводы в сжатые сроки. Мало уметь дать укорот «камнерезу», надо ещё приспособиться читать мысли у братьев по разуму, даже если телепатические задатки отсутствуют напрочь. Плохой психолог, как показывают непрекращающиеся тесты на выживание, редко смеётся в финале.
— Грузимся и уходим. — Лихо вооружилась ещё одной модификацией нетленного «калаша» с бесконечно лирическим «погонялом» «Фаворит». Выбор был сделан, конечно же, не из-за романтического названия творения отечественных оружейников, имеющего полезное дополнение в виде подствольного гранатомёта. А из-за более чем достаточного количества боеприпасов к нему.
«Фаворита» дополнили два «Феникса», близкие родственники итальянской «беретты», обладающие веским достоинством в виде вместительного магазина. Не «два ведра патронов», конечно же, но двадцать пять тупоносых свинцовых «ос», пока что мирно сидящих в своих латунных «ульях», — хороший повод для того, чтобы прихватить их в неблизкий вояж.
Даже Книжнику оставили его «Гюрзу», дополнительно присовокупив максимальное количество обойм, которое только поместилось в карманах его одежды. Игрушки с «клопобоями», заряженными холостыми патронами, закончились бесповоротно. В крайнем случае, будет чем застрелиться, не попав на десерт к той же «свистопляске».
Шатун основательно загружался коробками, цинками — ходячий склад, которому выпало доставить всё это в гараж, где их будет ждать верный боевой четырёхколёсный конь Глыбы. На котором Лихо рассчитывала покинуть Суровцы в самый ближайший отрезок времени. Что будет, если этой ночью машина пришла в полную негодность, взлетев на воздух от шальной пули, клюнувшей в бензобак, или ещё по какой-либо причине, — Лихо старалась не думать.
— «Плескалка». — Книжник забрал стоящую на отдельной подставке круглую капсулу из плексигласа, в которую была помещена та самая желеобразная субстанция, способная улавливать скорое приближение Всплеска.
«Всё будет хорошо…» — невеликое воинство сгрудилось в холле второго этажа, словно оттягивая тот самый момент, когда придётся сорваться в неизвестность. К чёрту на рога, чтобы выломать их с хрустом, с корнем и засунуть лукавому под хвост. Для верности жахнув прикладом, чтобы поглубже вошли и усвоились.
— Присядем на дорожку? — Знаток был в своём репертуаре. Алмаз оглядел заваленный останками «стиляг» холл и усмехнулся.
— Ты сразу падай с разбегу, — посоветовала Лихо. — Чего мелочиться — присаживаться… Пошли, бездомные. Светлое будущее делать, не на барельеф же надеяться.
Оценив из окошка сверху степень возможной опасности и сочтя её уровень весьма ниже среднего, вывалились из ДК, со всевозможной прытью пошкандыбав в сторону гаража. Шатун, побагровев от натуги, тащил сразу три рюкзака, плотно набитых смертью.
— Достаточно одной маленькой пульки, — сказал Герман, оглядывая бугрящийся от ребристых боков «Ф-3» брезентовый бок самого большого рюкзака, — и запорхаем мы перемешавшейся горсткой атомов. Где я, где Лихо — хрен разберёт…
— Накаркаешь — убью, — с мрачной иронией предупредила блондинка. — Найду атом морды и атомом пятки та-ак надругаюсь… Понял?
— Да понял, понял… Только, судя по всему, нема в Суровцах больше личностей, способных сопротивляться с оружием в руках. Остались ты, да я, да ещё три везунчика. Прочих Всплеском отутюжило, да «пешеходы» на зуб взяли. Я так до сих пор и не понял, как у Митрича соскользнуло? Он же должен был дней за пять знать; не помню я, чтобы он не знал…
Лихо ничего он ответила, отвернувшись в сторону, держа «Фаворита» на изготовку. Дерьмовое времечко подвалило, неизвестно, что откуда выпрыгнет, выскочит, какую рожу скорчит.
Они двигались, прикрывая оставшегося почти беспомощным Шатуна. Герман и Лихо — спереди, Алмаз и Книжник — сзади. Гараж был уже близко.
Алмаз окинул взглядом окрестности, сплюнул вдруг почему-то ставшей очень горькой и вязкой слюной. Было ясно, что уходить следует немедленно, оставляя всех (а они, бесспорно, были!) оставшихся в живых на произвол судьбы. Но искать кого-то ещё, бегая по Суровцам с «дыроделом» наперевес, глобально рискуя оказаться на обеденном столе «пешеходов» в качестве основного блюда, — не то чтобы не было никакой возможности. Скорее — никакой целесообразности. И с этим приходилось уживаться, с жутким скрипом, но мириться. Хотя Алмазу, воспитанному в рамках морального кодекса Глыбы, гласящего о постоянной необходимости спасать всех, до кого только можно дотянуться и кто этого достоин, было не по себе.
«Горыныч», любимец Андреича, красующийся на своём обычном месте в гараже, был невредим. Внушительный представитель клана военных внедорожников, усовершенствованная модель незабвенного ГАЗ-2975 по кличке «Тигр», с увеличенной грузоподъёмностью, скоростью, дополнительным встроенным вооружением. Боеприпасы к вооружению, правда, давно были использованы, и новых комплектов добыть не удалось, несмотря на все старания Глыбы. Бронированный, полноприводной, ни разу не подводивший прежнего хозяина. Рядом сиротливо приткнулись ещё несколько драндулетов насквозь гражданского облика, на которые никто не обратил ни малейшего внимания. «Горыныч» по сравнению с ними выглядел как настоящий мамонт рядом с кучкой розовых фарфоровых хрюшек.
Ключи висели на гвоздике, там, где им и полагалось находиться. Глыба в последние годы никогда не таскал их с собой, здраво рассуждая, что в Суровцах нет ничего личного, кроме пошедшего в использование лоскута бумаги в местах общего пользования. Если вдуматься, то в посёлке царил самый настоящий, безрезультатно обещанный историческими личностями прошлого коммунизм. Нет, конечно, на ячейку общества — семью никто не покушался, а что касается всего прочего… При любой необходимости оно могло быть безоговорочно и молниеносно свалено в общий котёл.
— Сгружайся… — Шатун с облегчением нежно положил на бетонный пол гаража до предела упакованные рюкзаки и встряхнул руки. Переборщил немного, несмотря на свои беспрецедентные физические данные. Ничего, лучше немного напрячься сейчас, чем потом, думая, каким бы макаром родить ещё пару дополнительных обойм.
Знаток подцепил ключи и полез заводить машину. Лихо ничего не имела против того, что он сядет за руль. Несмотря на ехидный нрав и порою чересчур колкую языкастость, Герман был отличным водилой, умеющим управляться с «Горынычем», как сам Глыба.
Рюкзаки были заброшены в грузовой отсек, где к ним прибавилось ещё несколько канистр с дизельным харчем для «Горыныча». Жрёт, падла, не в пример сказочному — тот одной красавицей в месяц обходился, а на этого же не напасёшься…
Движок «Горыныча» работал с радующей слух отлаженностью и бесперебойностью. Хозяйство Глыбы передавало последние радостные приветы, вызывающие тихую печаль вперемешку с дикой ненавистью к тем, кто в погоне за новыми источниками энергии способен пускать в утиль всё что угодно, кого угодно, в каких угодно масштабах.
Герман вывел размалёванного в маскировочные цвета монстра на оперативный простор и высунул довольную физиономию в окошко.
— Занимайте места, сегодня проезд бесплатный! Эх, прокачу! Бензин ваш, идеи — тоже. Быстрее, пока «пешеходы» не расчухались.
Алмаз запрыгнул на переднее сиденье, рядом со Знатоком. Шатун сел сзади, Лихо и Книжник приткнулись к гиганту, чуть-чуть не упирающемуся макушкой в потолок кабины, по бокам, благо габариты внутреннего пространства «Горыныча» позволяли сделать это без излишних трудностей.
— Маршрут бы неплохо уточнить, — кинул в пустоту Герман. — Я, конечно, могу отвезти куда угодно. Да ведь у вас, как я догадываюсь, какие-то намётки образовались. Или как?
— Давай в Замурино. — Лихо кинула взгляд в окно, увидев замаячивших невдалеке «стиляг» в количестве сразу целого взвода. — А там видно будет…
«Горыныч» тронулся с места, знакомые пенаты поплыли мимо окон бронированной громадины внедорожника, пропадая из виду. Алмаз смотрел в одну точку, глаза были абсолютно сухие — не пристало матёрому волку, бойцу, сентиментальничать, но в душе стало одним дотла выжженным участочком больше. Прощайте, Суровцы!

Глава пятая

До дороги, ведущей в Замурино, было не больше минуты езды. Внедорожник уверенно катился по щербатому асфальту, приближаясь к главному посту. «Пешеходов» становилось всё больше, словно они выходили проводить оставшихся в живых. Только в их глазах, вместо прощальной грусти, по-прежнему колыхалась багровая пелена голода. Печати Всплеска.
Слева и справа, вынырнув из-за угла древней блочной пятиэтажки, показались ещё две группы мертвяков, экземпляров по тридцать-сорок в каждой. Улица в этом месте сужалась, если немного промедлить — они закупорят своими телами проезд, и придётся делать крюк, чреватый неизвестно какими последствиями.
— Гони! — Алмаз с ходу врубился в вероятную опасность, но Герман уже перебросил скорость, от души притоптал газку, заставляя «Горыныча» буквально прыгнуть вперёд, на прорыв.
— Па-абереги-ись! — Знаток вжался в кресло, ожидая неминуемого удара. Разминуться с парой «пешеходов» не было никакой возможности, они сунулись наперерез, стоя прямо на пути.
Прежде чем усиленная «кенгурятником» — шипастой решёткой, сваренной из стальных труб — личным дополнением Глыбы, — угловатая морда почти шеститонного «Горыныча» смяла два потерявших человеческих облик силуэта, Алмаз успел узнать одного из них. Это был тот самый любопытный молодой дозорный, в числе других сменивший их с Шатуном вчера вечером на посту.
Внедорожник тряхнуло, но несильно. Колёса раздавили что-то податливое, превращая это в бесформенный набор костей и плоти. Книжник утробно ёкнул, но сдержался, не испачкав салон содержимым своего желудка.
«Горыныч» смёл с пути ещё одного, зацепил крылом ещё, ещё… Но прорвался, не завяз в наплывающем в двух сторон скопище мёртвой плоти, ведомой одним инстинктом.
Знаток перевёл дух, ухмыльнулся, глядя в зеркало бокового вида, как толпа «пешеходов» продолжает преследовать их, несмотря на быстро увеличивающийся разрыв в расстоянии.
— Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл. А от вас, фанатов сыроедения, и подавно дёру дам.
Внедорожник проскочил пост, вдребезги разнеся опущенный шлагбаум, — времени соблюдать все приличия и покидать машину, чтобы поднять его, не было. Тем более что в опасной близости ошивалось ещё с десяток персонажей утреннего кошмара.
— Всегда мечтал это сделать! — Знаток хлопнул по «баранке», провожая взглядом разлетающиеся обломки полосатой преграды. — Вроде бы и юность уже давно пропала за горизонтом, а всё никак не могу на степенность и прочие атрибуты прилагающегося возраста перестроиться… Шалун, одним словом!
Лихо скептически, чуть заметно покачала головой, соглашаясь с «шалуном». Шалун, Шатун, сплошные шипящие, ещё какого-нибудь Шамана не хватает, просто так, для комплекта. Один бы делал, второй трепался, а третий многозначительно молчал.
— О чём думаешь, красивая? — Герман посмотрел в зеркало заднего вида на молчащую Лихо. — Может, расскажете, что вообще происходит? Давай, не томи душу, выкладывай. Мы теперь в одной сцепке, чего уж там…
— Книжник, просвети вкратце… — Лихо дала знак очкарику, и тот заговорил, посвящая Знатока в детали вчерашнего общения с представителем параллельного мира.
— …В общем, как я понял — наша  точка является ключевой, как бы основным пунктом, не задействовав который, не получится вообще ничего, — деловито пояснял Книжник. — После запуска деактиватора начнётся цепная реакция, уходящая уже за пределы Земли, в результате которой всё должно вернуться на круги своя. Вероятность удачного завершения операции, со слов бывшего обладателя деактиватора, — примерно семьдесят пять — восемьдесят процентов.
— И, как я понимаю, вы собрались довести начатое до логического завершения, — задумчиво сказал Герман, когда Книжник иссяк.
— Изумительная безупречность логики, — пробормотала Лихо, нащупав лежащий в кармане деактиватор. — Нет, я собиралась его на первой же барахолке обменять на фуфырик огуречного лосьона. Если, конечно, такой сыщется в наше время. И нажраться до невменяемости. Ты ведь мне веришь, Знаток?
— Изумительная утончённость юмора: — Герман начал плавно поворачивать руль, вписывая машину в поворот. — Но, продолжая логически развивать твоё предыдущее высказывание, мы получаем следующий вираж сюжета. Так как огуречного лосьона сейчас не сыскать, даже в обмен на мою жизнерадостность, то остаётся только одно. Пойти и употребить его по прямому назначению. Не лосьон. Деактиватор.
— Найти бы человека, который тебя на кривой «кляксе» объедет, — сказала Лихо. — В точку, Знаток. В самую что ни на есть точку.
— Я так полагаю, что координаты точки вам известны?
— А как же… Книжник, вноси дополнения.
Очкарик без промедления извлёк из глубин своего «харда» нужный файл и ознакомил Германа с его содержимым. Замолк, ожидая ответной реакции.
— Путь неблизкий, да всё буреломами, — Знаток вынес свой однозначный вердикт и почесал бороду. — Сколько, говоришь, времени до полного экстаза неконтролируемой халявы осталось? С месяц?
— Не больше месяца. — Лихо покривила губы. — Я, если честно, на Андреича рассчитывала. Мы, хоть люди не криворукие, но у него всё же связи и тому подобная амброзия. Сам понимаешь, ему поверили бы гораздо быстрее, чем нам всем вместе взятым… Тем более что всё это в большей степени смахивает на полную и законченную шизофрению. В крайнем случае — на фантастический рассказ, коллективное творчество отделения для детей с задержкой умственного развития. Если бы я не умела отличать правду от остальных побрехушек, то сама ни за что бы не поверила…
— Истину глаголешь, дитя моё. — Герман задумчиво крутил руль, «Горыныч» уверенно мчал по знакомым пейзажам, приближаясь к Замурино. — У Андреича была шикарная перспектива возглавить крестовый поход против этой опостылевшей прозы бытия. А уж как я буду скучать по его фирменному первачу, ты просто не представляешь…
На несколько минут воцарилось тягучее, неловкое молчание, впереди замелькали окрестности Замурино. Знаток сбросил скорость, превратившись в живой сканер, прочёсывающий прилегающую местность. Как, впрочем, и весь остальной экипаж внедорожника. Признаков жизнедеятельности видно не было. Вообще никаких.
— Или это не слишком искусная западня. — Герман оторвался от созерцания крохотного поселения. — Или здесь стряслось что-то, не укладывающееся в широкоформатные рамки моего жизненного опыта. Больно уж тихо, полное благолепие… Как на погосте.
— Всеобщая точка зрения высказана в полном объёме. — Алмаз ещё раз пробежался взглядом по виднеющимся как на ладони строениям. Замурино в ярких лучах розоватого дневного светила производило впечатление если не ужасное, то вполне гнетущее. Несколько кирпичных домишек, пара качественно проржавевших, но пока ещё худо-бедно годных ангаров, исполняющих сразу несколько функций, вроде склада, гаража и прочих социально необходимых элементов. И единственная пятиэтажка, точнее — бывшая пятиэтажка, у которой почти полностью был снесён пятый этаж. Всё бы ничего — по Материку хватало таких вот напрочь заброшенных, опустевших островков, дававших людям кров и какое-нибудь занятие, с помощью которого можно было иметь свою корку ржаного. Но сидящая в «Горыныче» пятёрка чётко знала, что ещё вчера в Замурино если не кипела, то вполне побулькивала размеренная «жизня». Не могло в Замурино не остаться вообще  никого, хотя бы один «пешеход», если предположить то, что Всплеск достал до поселения, — просто обязан был болтаться здесь, похабя бытие своим небытиём. Что здесь стряслось? Что?
— Едем дальше? Или сделаем короткую остановку? — спросил Герман. — Я высказываюсь «за». Если коллектив «против» — продолжаем колесить.
Лихо коротко переглянулась с полуобернувшимся к ней Алмазом, Шатуном. Кивок, кивок, кивок.
— Лады. — Лихо выразительно посмотрела на Знатока. — Объявляется вылазка. С целью пополнения продуктового запаса. Идут Алмаз с Шатуном, остальные остаются на месте. Возражения есть?
Каким-то подобием возражения робко попытался разродиться Книжник, но был мгновенно приведён в чувство выкашивающим все ростки инакомыслия убийственным взглядом Лихо. Герман барабанил пальцами по рулю, искоса посматривая на примолкшего книгочея, уставившегося в окно с видом человека, потерявшего смысл жизни. Потом хлопнул его по плечу, ободряюще подмигнув.
Повернулся к Лихо.
— Несколько коробок с сухпаем должны находиться во-он там. — Он показал пальцем на ангар побольше. — В комнатухе, рядом со слесаркой. Как заходишь — налево. За остальное не скажу — не знаю… Удачи!
Алмаз на миг опустил веки, благодаря за информацию. Вылез из кабины, привычно перехватывая «калаша» так, чтобы в любое мгновение пустить в работу, не затрачивая дополнительных усилий. Лихо вышла следом, выпуская Шатуна.
— Без геройства, мальчики. Я, конечно, на сто кругов уверена, что вы вдвоём всё Замурино на молекулы раздербаните, если такая надобность вдруг возникнет. Но — не стоит. Тем более что от этого нового набора аномальных изысков смертушкой смердит гораздо резче, чем в недавнем прошлом. Так что без фанатизма, сухпай прикарманили — и обратно. Если его хозяин вдруг объявится, в полном адеквате и здравии, кантуйте сюда, потолкуем с удовольствием. Давайте, ни пуха ни пера!
— К чёрту! — сплюнул Шатун. Алмаз тоже плюнул себе под ноги и двинулся вперёд, наблюдая, фиксируя, сопоставляя. Шатун, страхующий его с помощью аргумента, носящего название «Вепрь-М», с расстояния в полсотни метров и с одного залпа оставляющего от человека что-то невнятное, шёл чуть позади. Замурино приближалось, Алмаз превратился в один сплошной комок нервов — но всё оставалось без изменений. Тишь, гладь, покой… Натянутые, как яйца толкача наркоты в мозолистой ладони Андреича. Давящие, ненормальные.
До указанного Германом ангара оставалось всего ничего — десятка полтора шагов. Алмаз обошёл небольшую кучу битых кирпичей и замер.
Перед ним находилось что-то непонятное, не поддающееся моментальному осмыслению, но вызывающее быстрое появление шершавого, сухого и приличного по размерам кома в горле. Шатун оказался рядом сразу после того, как Алмаз застыл, вглядываясь в непонятную находку. Всмотрелся сам, тряхнул головой, отгоняя внезапно и цепко присобачившийся к душе страх. Закрыл глаза, надеясь, что это ему померещилось, пригрезилось, и перед ним всего лишь продолговатая и довольно широкая рытвина, глубиной примерно в четверть метра, без…
— Да что же это за… — До Алмаза внезапно дошло, что  он видит перед собой. И его беспощадно и незамедлительно вывернуло на землю, тугими спазмами выскребая из почти пустого желудка всё подчистую. Шатун оказался покрепче и просто отвернулся, не в силах смотреть на эту рытвину, покрытую грязно-красной кашицей, слизью, утерявшей всё сходство с очертаниями человеческой фигуры.
Это выглядело так, словно человека под огромным давлением размазали по земле. Как большим пальцем размазывают по столу или по стене насосавшегося крови клопа. Шатун вгляделся — невдалеке от этой рытвины виднелась ещё одна, и ещё… Да что здесь произошло, вашу мать?!
Алмаз вытер губы рукавом, ощущая во рту стойкий вкус кислятины. Сплюнул, посмотрел на Шатуна, с посеревшим лицом озирающегося вокруг. У самого входа в ангар была видна ещё одна продолговатая вмятина, заполненная всё той же вызывающей рвотные позывы слизью. Начинающей подсыхать и схватываться сверху мелкобугристой, трескающейся, коричневатой корочкой. На которую уже налетали вездесущие крупные, с зеленоватым отливом мухи, почему-то оставленные Сдвигом без каких-либо изменений. А, собственно, что ещё можно ухудшить в обычной трупной мухе?
Алмаз сделал шаг вперёд и понял, что странности на этом не закончились. Давленная до состояния кровавой размазни человеческая плоть пахла как-то необычно. В воздухе витал какой-то пряный, щекочущий ноздри запах. Не резкий, не всепроникающий, но неотступно висящий над рытвинами с их жутким содержимым. Самым худшим было то, что он не раздражал, от него не хотелось зажать нос и уйти как можно дальше. Он никак не сочетался с тем, чему он сопутствовал. Он не состыковывался с происшедшим, он был неправильным, неподходящим… 
Дверь ангара была наполовину раскрыта, Алмаз сделал широченный шаг, почти прыжок, не желая ставить ногу в рытвину, которой было не миновать.
И остановился, внутренне зайдясь в тоскливейшем душевном вое. В полуметре от входа внутреннее пространство ангара шагов на десять вперёд было сплошь усеяно всё теми же багровыми, разнооттеночными, чуть выпуклыми кляксами, разве что не вдавленными в землю, а расплёсканными по бетону. Пряный запах стал чуть более резким, начиная кромсать желудок новыми позывами.
Алмаз сунул нос в локтевой сгиб поднесённой к лицу левой руки, стараясь дышать пореже. Натужно сглотнул слюну — раз, другой. И шагнул, стараясь ставить ногу как можно твёрже, представляя, что под ним просто бетонным пол, самый банальный пол, разве что самую малость пружинящий под ногами, неправильно пружинящий, бесконечно…
Открывший дверь до конца с коротким, но очень интенсивным визгом ржавых петель Шатун заглянул внутрь, закашлялся от неожиданно открывшейся ему картины и лезущей в нос пряной волны, хоть и заметно идущей на убыль. Алмаз, не оглядываясь, мотнул головой: «Оставайся снаружи!» — и пошёл, отыскивая место, о котором говорил Герман.
Налево, налево… Ангар был разбит на несколько разновеликих отсеков-закутков, возле одного из которых грудой было свалено разнообразное железо, имеющее явные следы слесарного воздействия.
Алмаз заглянул в соседнюю комнату справа он него, заваленную всяким хламом, без каких-либо следов сухого пайка. В комнату слева…
Упаковки нужного ему добра были заботливо уложены в чёрный тряпичный мешок, словно кто-то знал, что Алмазу так будет удобнее… Бред чистой воды, конечно же. Никто не ждал, когда он придёт, подготавливая сухпай для более удобной транспортировки; хозяин явно думал только о себе любимом. Но недавние события всё выгнули под самым неожиданным углом, поменяли приоритеты, поставили всё с ног на уши…
Алмаз не стал досконально обшаривать ангар — главная задача была выполнена. Да и новые впечатления не принесли никаких положительных эмоций, подталкивающих к дальнейшему шмону. Замурино, как и Суровцы, перестало существовать.
По-прежнему ощущая сквозь ткань рукава пряный аромат мертвечины, Алмаз вернулся к выходу, почти пробежав метры, отделяющие его от двери ангара. Шатун бдил, как первоклассная система слежения, и возле его ног не лежало ни одного ушатанного монстра, что позволяло немного перевести дух. Что бы ни резвилось в этой местности, обходясь с замуринскими так же, как асфальтовый каток обходится с оказавшимся на его пути червяком, сейчас его здесь не наблюдалось. Иначе бы, скорее всего, глинистая почва в Замурино пополнилась ещё двумя углублениями…
Напарники сноровисто, хотя и с отчётливым ощущением того, что Шатун доходчиво охарактеризовал как «очко жим-жим, но стыдиться как-то не тянет…», добрались до «Горыныча». Алмаз с ходу продемонстрировал добычу, перекинул её Лихо и, плюхнувшись на сиденье, начал яростно жестикулировать в довесок к короткому «уматываем!», давая Знатоку понять, что не хочет задерживаться здесь ни одной лишней секунды. Ни за какие разносолы, «кляксе» их в любую область!
Герман не стал перечить. На лицах Алмаза и Шатуна всё было отражено гораздо впечатлительнее, чем это можно выразить словами. «Горыныч» рванул с места, набирая скорость, и через полминуты Замурино уже скрылось за деревьями. Оставив о себе лишь память, безумную память, в которой было место только рытвинам, на стенках которых подсыхала слизь с преобладающими оттенками багрового и красного. И витающего в воздухе запаха чего-то пряного, неузнаваемого, способного с этого времени вызывать только одну ассоциацию…
— Что там было? — спустя несколько минут затянувшегося молчания спросила Лихо. — Да не молчите вы, мать вашу дырявым ведром по шнобелю! Быстро прочухались и выложили! Всё, раскрыли душу, процесс пошёл!
Алмаз, не вдаваясь в подробности, сжато, в несколько фраз, описал всё увиденное. И вдобавок — унюханное.
— Я с таким ни разу не встречался. — Герман смотрел вперёд, на дорогу, но взгляд иногда растерянно рыскал, потухал. — А уж я повидал — мама, не куксись. Это что-то новенькое Сдвиг из загашника притопырил. Век живи — век удивляйся. Особенно если треть этого века приходится на такие вот мутные пертурбации…
— Логично. — Лихо скорбно пожевала губами, её глаза тоже поблёкли, но без той сероватой дымки, обычно предшествующей обнаружению лжи. — Сколько ещё нам открытий дерьмовых сделать дано на пути… Я вроде бы девочка не из пугливых, а пробирает. Честно.
— М-да… — глубокомысленно изрёк Книжник. — Подписываюсь под каждым словом.
Лихо ничего не ответила на очередное подтверждение того, что в коллективе царит чудное единомыслие. «Горыныч» двигался вперёд, пожирая расстояние бывшей федеральной трассы, за эти годы превратившейся в нечто, характеризующееся сплошь непечатно. По дословному выражению того же Знатока: «Сдвиг бы по этой непроходимости разок прокатить на отечественном автопроме, он бы устыдился, испугался и поспешил откланяться…»
Неизвестно, как в действительности обстояли дела с отечественным автомобилестроением до Сдвига, но «Горыныч» не шибко пасовал перед разбитой четырёхполоской, разменивая километр за километром.
— Ладно. Панихиду справлять будем, когда точно поймём, что анусом дышать — ну никак не выходит. — Герман шустро завертел «баранку», объезжая особенно похабную ямищу, способную сконфузить и полноприводного монстра, созданного оборонкой. — Есть вопросы более насущные. Всё-таки не на чахлый променад в полсотни кэмэ подписываемся. Пять тысяч вёрст — и то если по прямой, да с попутным ветродуем. Есть какие-то инициативные предложения? Пожелания? Конструктивная критика? Давайте, вносите общий вклад в великое дело — не мне же одному серым веществом вибрировать на предельных мощностях… И вообще — ничего, что я тут вроде как больше всех воздух сотрясаю? Для пользы дела, конечно же, но вдруг кому это поперёк тонкой душевной конституции? Я же всё-таки человек сторонний.
— Если бы меня в последние несколько часов хоть чуточку торкнуло,  — Лихо улыбнулась самым уголком рта, — я бы тебя из-за руля собственноручно выкинула ещё в Замурино. Чтобы шёл на все триста шестьдесят градусов одновременно, мелкими шажками. Или там — вприпрыжку, как тебя больше устраивает… Считай, что ты в команде, если, конечно, у тебя нет других планов на будущее.
— Я, конечно же, слишком стар для всего этого дерьма. — Герман сделал шутливо-плачущее лицо. — Но ввиду того, что все мои планы пребывания в Суровцах откладываются по вине форс-мажорных штучек-дрючек… Короче — согласен на должность массовика-затейника, причём сугубо за харчи и овации развлекаемых. Оцените мою сговорчивость. Остальное — по обстоятельствам. Договорились?
— Если бы я знала индивидуума, с которым бы ты не договорился, — Лихо улыбнулась чуть явственнее, — я бы ему самолично небо в брюликах показала. Всеми возможными способами.
— Короче, договорённость вступила в силу?
— Точно.
— Вот и ладненько! — Герман усмехнулся и посерьезнел. — Лирика кончилась, началась работа. Ещё раз спрашиваю — есть какие-то предложения, доводы, ещё что-то? У нас ведь теперь только один вариант — бодаться до упора и молиться, чтобы упор не треснул. До бывшей Первопрестольной сначала добраться надо, потом — Урал, Сибирь. Места исторические. Жаль только, что к досдвиговой эта история никакого отношения не имеет.
— «Зайти — не выйти», «Душегубка», «Чёртов заповедник»… — встрял в разговор Книжник или желая блеснуть эрудицией, или оттого, что ему надоело присутствовать здесь в виде бессловесного статиста. — Да как же мы…
— Молча! — оборвала его Лихо. — Или с криком. Как было сказано выше, хотя и немного по другому поводу, — «по обстоятельствам».
Книжник замолчал, покосившись на блондинку; впрочем, без какого-либо налёта обиды на лице. Виноват, сглупил-с…
— Нескромно замечу, что есть в моём присутствии один небольшой, но очень упитанный плюсик. — Знаток игриво поднял бровь и снова стал серьёзным. — Я те места, в которые нас судьбина из Суровцев перепасовала, — знаю. Не каждую кочку, конечно же, — но на три четверти отметился.  Тёмные места, позвольте доложить без всякого жеманства. Книжник верно перечислил, но только самые прогремевшие.  Да только их там поболе наберётся — конечно, не такой крупняк, как «Душегубка», но есть тревожные, есть… Возможно, придётся в обход петлять.
— В срок-то уложимся? — пробасил Шатун. — А то «петлять» можно до бесконечности, слышал я про такие выкрутасы…
— А тут как в лотерее! — Знаток пожал плечами. — Я, конечно же, не Вано Сусанидзе, который, насколько мне известно, никому в хреновые навигаторы не нанимался. Сделаю, что могу. Но гарантировать, сами просекаете, не получится. Это вам не в сортир поутру наведаться. Давайте загадывать не будем. Сначала до бывшей златоглавой доберёмся, потом ещё шажок-другой сделаем. Глядишь — и мы уже в кандидатах на получение специально учреждённой награды «Нагнувшие Сдвиг», первой и единственной степени. Что касается связей Андреича, о которых так прочувствованно вздыхала наша единственная представительница прекрасного пола, — есть они и у меня. Не так разветвленного конечно же, но вполне приемлемо. Глыба был человеком государственным,  хотя осталась от того государства лишь похабная пародия. Уродливый слепок. И знакомства у Андреича были повыше — это да. А у таких как я — перекати-поле, завязки другие. Уровень, конечно, не тот, но хлама в друзьях не держим-с. Моральные принципы, ага.
— Звучит обнадёживающе. — Лихо глядела в окно, за которым проносился смешанный лес, пестрящий всеми оттенками синего. — Да ещё с учётом того, что моё чутьё  безмолвствует, как «клякса» после правильного воздействия. Впрочем, и до него — тоже.
— Ну вот консенсус и явился во всём великолепии. — Знаток вгляделся вперёд, туда, где замаячило что-то похожее на придорожную закусочную. — Предлагаю перекусить. Конечно, после новых замуринских пейзажей кусок в глотку с натугой полезет, но всё же надо попробовать. От каждого куста мандражировать не годится. Будем бдить с тройным усердием — только и всего. В конце концов, я фаталист, хотя никому раньше в этом не признавался…
— Давай. — Лихо кивнула одна за всех, будучи уверенной, что возражений не последует. — Ломать хребет оппозиции лучше на сытый желудок…
— Золотые слова.
«Горыныч» монументально остановился на обочине, метрах в пятнадцати от приземистой постройки, чем-то неуловимо напоминающей дзоты Второй мировой. Построенной из причудливой смеси брёвен, бетонных блоков и металлических конструкций. Лихо видела эту забегаловку, случалось проезжать мимо, по пути в Первопрестольную, по делам Глыбы. В качестве вооружённого сопровождения и «детектора лжи», естественно… Но вот останавливаться и дегустировать — как-то не приходилось. Возле «дзота» находился средних размеров мангал, только что отягощённый несколькими шампурами. Возле мангала неторопливо и уверенно хозяйничал субъект лет сорока, чернявый, курносый, длиннорукий. Вроде бы лениво мазнувший взглядом по прибывшим, но чувствовалось, что оценка им будет дана самая исчерпывающая. Хозяин придорожной забегаловки — должность непростая, нервная, учитывая количество любителей набить желудок мясцом на халяву. Вон и дробовичок под рукой имеется, дающий понять, что лучше заплатить и есть без проблем.
Алмаз потянул носом.
— Собачатина, поди…
— Скорее всего. — Герман покопался в рюкзаке с боезапасом, выудил оттуда две «УРки» и уверенно направился к свободному, врытому своими двумя опорами в землю деревянному столу. — Это нам ещё повезло, что пёсик на шампуре доходит. Мне как-то случилось «попрыгунчика» дегустировать. Вот где больше слюной изойдёшь, чем наешься. Вкусный, зараза, но жилисты-ы-ый… А так — вполне организмом усваивается. А Тузика или там Барбоску я оприходую за здрасте…
Хозяин перевернул шампуры и неторопливо направился к рассаживающейся за стол пятёрке. Помимо дробовика, оставшегося стоять возле входа в «дзот» и выглядевшего вполне привычной деталью интерьера, Алмаз углядел у чернявого ещё одно изобретение пытливого инженерного ума, притороченное сбоку. Одну из разновидностей «KF-AMP», штатовской машинки с магазином на шестьдесят «маслят». Наверняка и патрончик в стволе имеется, чтобы со сдачей не волокитить, случись что…
— Мэтрам кулинарии моё почтение! — Герман широко улыбнулся, приветствуя хозяина безымянной харчевни. — Как делишки, Ловкий? Идут в гору с Божьей помощью и вот этого…
Он кивнул в сторону дробовика, продолжая доброжелательно улыбаться. Не сказать чтобы чернявый расплылся мёдом по карамельной глазури, но его настороженность почти исчезла, уступив место некоторой расслабленности. Знатока он явно знал.
— Да куда там — «в гору»?! — Ловкий вроде бы раздосадованно махнул рукой, опровергая слова Германа. Но в его глазах ворохнулась какая-то лукавинка, доказывающая обратное. — Клиент нынче пошёл ушлый, так и норовит всякое барахло подсунуть… — Чернявый снова замахал длинными руками, но Алмаз подумал, что прозвище «Ловкий» он получил явно не за умение насаживать на шампур по пять кусков одновременно. Хватко мужчина держит «пукалку», уверенно…
— Ну мы-то люди солидные! — хохотнул Герман, выкладывая «УРки» на отполированные множеством рук доски стола. — Нам по мелочам разбазариваться совесть не позволяет. Сообрази-ка на всех. А то лично у меня в желудке уже недовольство крепнет, а там и до более серьезных беспорядков недалеко. Думаю, что коллектив со мной солидарен.
Коллектив был солидарен, единодушен и слился в едином порыве, обоняя дурманящие запахи. Ловкий, в глазах которого растаяла последняя льдинка возможного недоверия, спокойно сгрёб со стола гранаты и вернулся к мангалу.
О том, что такое наличные деньги, обитатели Материка не помнили уже давно. Везде царил его Величество Натуральный Обмен, представленный во всём блеске и великолепии. Оружие и боеприпасы, на которые можно было выменять всё что угодно, проходили первыми пунктами в списке жизнеобеспечения. Самые порядочные меняли всё по уже устоявшемуся, хотя и всегда могущему быть подкорректированным ценнику. У персонажей, предпочитающих брать своё на дармовщинку, подкрепляя свою жизненную позицию разнокалиберными доводами, было два выхода. Или они получали своё, или их довод менял владельца, оказавшегося более расторопным и умелым в плане обращения со всем, в основе чего лежит принцип действия сжатых пороховых газов.
После Сдвига, когда первичные хаос и растерянность прошли, жизнь начала потихоньку налаживаться, хотя от прежнего социального устройства осталось то, что ранее упомянул Герман. Уродливый слепок.
Собственно, первые десять лет, кроме констатации факта, что был единичный случай буйства какой-то аномалии, в одночасье унёсшей чёртову уйму жизней, про Сдвиг как таковой никто не задумывался. Явных, да и косвенных признаков того, что главное — впереди, не имелось. Основные суждения по вопросу звучали примерно так: «Ну что-то было. Да, поганое. Да, жуткое. Но ведь прошло же?» Жизнь вроде бы пошла своим чередом, если не считать того, что население сократилось изрядно  и за две пятилетки восстановилось всего на пяток-другой процентов; колесо цивилизации продолжило крутиться, ещё не осознавая, что это происходит по инерции. 
Как показали дальнейшие события — ничего не прошло.
Стартовую десятилетку Сдвиг разминался,  подготавливая почву для более убойных «шалостей». На те же мутации, поначалу кажущиеся несерьёзными, немассовыми, почти никто не обращал внимания: что-то похожее встречалось и раньше. Пусть и в два раза меньше. Но ведь не в двадцать же? Кто-то из учёных бил тревогу, но, как частенько водится, его никто не слушал. А даже если бы и прислушались, это всё равно ничего не изменило…
А потом — грянуло. Разразилось:  убийственно, паскудно, бесповоротно… После первого жуткого  Всплеска экология, в которой прилежно и потаённо строился плацдарм для новых сюрпризов, принялась выкидывать фортель за фортелем, естественно — не дающих поводов для умиления. Совершенно ублюдочные твари объявлялись на белый свет если не пачками, то уж всяко не по чайной ложке, раз в три года. Дальше пошли физические, пусть и не совсем глобальные изменения в географии; пакости помельче, от которых тоже не было ничего радостного. Потом сопоставили события десятилетней давности и начавшийся хаос: нарекли Сдвиг Сдвигом, но лекарства от этой мировой гангрены так и не появилось. Какой смысл ломать голову над изобретением целебного снадобья, если не знаешь, для какой болезни оно предназначается?
Мир стал напоминать Средневековье с присущими ему чертами вроде феодальной раздробленности. То есть самой естественной формой для общества, по которому перед этим помесью танка с тяжёлым бомбардировщиком без всякого предупреждения прошёлся глобальный катаклизм. Только в последние несколько лет появились какие-то подвижки к упорядочиванию. Робкие, в большинстве своём корявые попытки создать хоть какое-то подобие досдвигового социума. В наилучшем положении находились крупные города европейской части России, оставшиеся с кое-какой производственной базой, хоть и впавшей в несомненное подобие комы, где на пару-тройку лет, а местами и больше. Что творится за границами Урала, в Сибири, знали очень немногие, вроде Германа. Не до этого было. Выпуск жизненно важных товаров потихоньку воскрес, естественно — не в том объёме, что был раньше, и преимущественно кустарным методом. В основном пользовались остатками из прежнего времени. Да и ведь население Материка было уже далеко не то, учитывая потери среди тех, кто не сразу приспособился к убийственным коленцам Сдвига, вроде Всплеска и прочих «пешеходов» со «свистоплясками». Плюс — угрожающе низкая рождаемость. Люди цеплялись за жизнь всеми возможными способами, но планета вымирала. Никто не знал, сколько осталось до полного  финала, до последней черты… Не знал никто, кроме пятёрки, голодными глазами смотрящей на приближающегося к их столу Ловкого, несущего тарелки с аппетитно выглядящими кусками запеченной собачатины.
Чуть погодя на столе появились две литровые бутылки пива местного производства и несколько кусков хрусткого, суховатого хлеба с запахом дымка. Гурманы брезгливо поморщились бы, увидев эту трапезу, да только не было за этим столом гурманов…
Подцепив тяжелой вилкой, судя по всему — даже серебряной, кусок поаппетитнее, Лихо с наслаждением вдохнула запах мяса и принялась жевать. Отхлебнула чуть горьковатое, но вкусное пиво. Приходилось пробовать и не такую экзотику. Ведь, как частенько говорил Глыба: «Сдвиг научит тараканами как леденцами хрустеть». «Феникс» лежал рядом, прямо возле тарелки с мясом. На всякий случай.
— Пища богов! — Герман тоже вооружился вилкой, не иначе принадлежавшей в своё время какому-то аристократу, если исходить из её веса и внешней кучерявости. — Сейчас бы ещё первачка, да за хороший повод…
Он вдохновенно начал жевать, запихав в рот сразу два куска. Остальные без промедления последовали его примеру. Тарелки пустели на глазах, Ловкий пошёл отягощать мангал ещё одной порцией сослужившего свою последнюю службу четвероногого друга человека.

Глава шестая

— Хорошо сидим… — Знаток убрал благодушную улыбку и повернулся к дороге, откуда донёсся шум как минимум двух автомобильных моторов, приближающийся со стороны Великого Новгорода. Из «дзота» появился ещё один человек, с двойником дробовика, стоящего около двери. Человек чем-то неуловимо смахивал на Ловкого: такая же чернявость, длиннорукость. Нос, правда, был не курносым, скорее — картошкой. Семейный бизнес на большой дороге.
Через полминуты к месту общественного питания подкатили два довольно обшарпанных драндулета, безоговорочно проигрывающих в презентабельности по сравнению с «Горынычем». «Патриот Спорт» и «Опель Антара». У «опеля» наглухо отсутствовал передний бампер и было помято заднее левое крыло. А «Патриот» мог похвастать цепочкой пулевых пробоин, наискось протянувшихся через заднюю дверь. Хорошо хоть из багажников не торчало по меланхоличному жмурику. Для полноты картины.
Молодцы, неспешно покидающие салоны авто, выглядели если не разношёрстым сбродом, то лицами с серьёзной претензией на этот статус. Шашлычник незаметно напрягся, продолжая колдовать над мангалом, разродившимся новой порцией волшебных ароматов. Его брат смотрел на вновь прибывших отсутствующим взглядом, держа дробовик наготове. Что будем заказывать?
— Не ссы, шеф! — Один из индивидуумов, с физиономией заслуженного анархиста на почётной пенсии, начал подходить к «дзоту», демонстрируя пустые руки. Хотя, судя по красноречивой выпуклости в районе пояса, у него при себе имелось что-то габаритное, вроде того же «Феникса». При одном взгляде на этого адепта «матери порядка» страстно хотелось держать палец одной руки на спусковом крючке, а во второй руке — «Ф-3» с выдернутым колечком.
— Расслабься, — повторил «анархист». — Нам бы пожрать да ещё чего покрепче. Хлопот с нами не будет, мы ж не шушера какая. Почти пацифисты — каких ещё поискать.
— Точно! — осклабился, показывая почти полное отсутствие верхних передних зубов, второй «пацифист» с вытянутым лошадиным лицом и жидкими волосами. — Больше таких безвредных созданий на Материке не найти. Ха-ха-ха!
Они дуэтом зашлись в лающем смехе, длившемся очень недолго. Отсмеявшись, «анархист» поглядел на Ловкого голубовато-блёклыми, навыкате, глазами и сказал тоном, в котором смешались четыре пятых приказа и одна пятая снисходительности:
— Давай, земеля, шевелись. Пацаны жрать хотят. Не обидим, не бзди…
— У нас сначала платят, потом заказывают. — Ловкий поглядел ему прямо в глаза. — В долг и за уважуху — не кормим. Для непонятливых у нас другое меню имеется…
Он покосился на родственника, стоящего в трёх шагах от него и держащего дробовик с непринуждённостью человека более чем искушённого.
— Лумумба! — Чуть повернув голову, «анархист» крикнул куда-то в сторону, и один из девяти путешественников, альбинос с ослепительно-белым, почти неестественным цветом волос и рублеными чертами лица, равнодушно кинул ему какой-то свёрток. Тот поймал его и, подойдя к по-прежнему пребывающему в состоянии некоторой напряжённости чернявому, развернул промасленную бумагу, демонстрируя содержимое.
— Годится? — Ловкий едва заметно кивнул, забрал плату и вернулся к мангалу, начиная нанизывать на стальные жала шампуров новые куски маринованного филе.
— Гуляем, черти! — Субъект с лошадиным фейсом хлопнул в ладони и порулил к свободному столу, мазнув глазами по исподволь наблюдающей за разворачивающимся действом пятерке. Дольше всех его взгляд задержался на Лихо, даже после недавних событий выглядевшей весьма заманчиво. Негромко, но явственно причмокнув, он осклабился и, не задерживаясь, пошёл дальше.
Блондинка встретила его взгляд равнодушно, словно смотрела сквозь пустое место: отвернулась.
Алмаз вопросительно посмотрел на неё, слегка поведя подбородком в сторону новых едоков. Лихо отрицательно качнула головой, давая понять, что не уловила ничего, расходящегося между словами явно околокриминальных гаврошей и её внутренними ощущениями. Алмаз понимающе кивнул и не стал пододвигать «калаш» поближе.
Чернявый притащил следующую порцию собачатины, скороговоркой пожелал приятного аппетита и сбрызнул обратно на рабочее место. То ли имел место быть некоторый мандраж перед новой партией клиентов, то ли в том промасленном свёртке было нечто такое, за что следовало расшибиться в молекулы, но угодить по полной. Подхихикивать, поддакивать и даже сбацать на столе подобие стриптиза, эротично размахивая грязноватым фартуком. Но, если верить иногда долетающим до стола друзей отрывкам похабных реплик, исполняющей стриптиз на столе желали видеть только Лихо.
Блондинка не реагировала никак, сосредоточенно доедая последний кусок. Ещё пару минут — и они двинутся дальше, оставив этому отребью яркое впечатление для непременно грядущей мастурбации. Да и бес с ними, с озабоченными.
С соседнего стола вдруг донеслись азартные возгласы, похожие на скоропалительно заключаемое пари, потом двое хлопнули друг друга по ладоням, и, в заинтересованном перекрестье взглядов, самый молодой «махновец» поднялся, держа курс к столику пятёрки.
— Спокойно, — процедил Герман, краем глаза следя за приближающимся хмырём. — Доедаем, допиваем, не нервничаем… Говорить буду я.
— А чё, мужики… — Подошедший по-хозяйски упёрся кулаками в стол. Обвёл всех, кроме Лихо, простецким взглядом оборзевшего до полного неприличия двуногого, чувствующего за собой превосходство в силе. — Девочкой не поделитесь? Братва очень просит уважить…
На Лихо он не смотрел, словно вопрос был уже решённым, оставалось только шлифануть кое-какие шероховатости и уводить предмет разговора на свою территорию. По его мнению, здесь вообще некого было бояться.
Пожилой пентюх с непонятным, тушующимся взглядом? Тощий, нескладный прыщ в окулярах? Белобрысая курва с классными буферами и несколько подпорченной внешностью? Кого тут бояться? Не смешите мои стельки… Пушки у них, правда, неплохие, но это ещё не показатель.
Амбал, похожий на страшный сон титанов рестлинга, смотрящий немигающим взглядом, и второй — невысокий кадр, на лице которого нельзя было прочитать ни единой эмоции, вызывали некоторое опасение. Но соотношение сил всё равно составляло примерно три к одному, поэтому шибко увечить нервную систему загодя… определённо не стоит. Сядет матрёшка на конус… а куда она денется? — коли уж так выразительно приглашают.
Блондинка сидела с мёртвым лицом, только в пальцах подёргивалась увесистая вилка, которой так удобно засадить в глаз, без проблем достав до мозгов. Если они есть, конечно же…
— Не, ну чё вы деревянные такие? — делано огорчился переговорщик, повысив голос, чтобы его монолог доносился до притихшей в ожидании гоп-компании. — С вами же по-хорошему базарят, людям тоже тепла хочется. С такой давалочки ничего не отслоится, чтоб мне так жить. Девятью хренами — больше, девятью — меньше… Один хрен.
Он коротко хохотнул над собственным пошлым каламбуром, и из-за его спины донёсся взрыв смеха, сопровождающийся парой хлопков в ладоши. Лихо скользнула по нему отсутствующим взглядом, глаз за что-то зацепился, она вгляделась получше. Мысленно выматерилась — от души, витиевато.
Нависший над столом джентльмен удачи, могущий в любой миг словить от вилки в глаз до «маслёнка» в левое яйцо, был мутантом. Это в корне меняло дело. Ни одна команда, каким бы лихим ремеслом она ни занималась, никогда не возьмёт к себе мутанта. Отличающегося непредсказуемым, зачастую агрессивным стилем поведения. Значит, либо это ржущее по поводу предстоящей свободной любви мудачье совсем съехало с катушек, либо они занимаются вовсе уж исключительными вещами. О которых даже не хотелось думать. Самое невероятное, что «хамелеоны» молчали, не отзываясь ни единым радужным переливом. Но это точно был мутант, Лихо готова была спорить с кем угодно, не боясь проиграть.
— Да чё вы мнётесь, как стручок у импотента? — удивлённо хмыкнул мутант. — Может, вам с нас плату брать как-то неудобняк? Давайте бесплатно! Мы в ответ постараемся вашу шкуру надолго не задерживать. Отработает за три подхода, по троих за раз приласкает — и гуляй, усваивай гормоны. Тем более что вы с ней, я гляжу, не особенно ласково… — Он кивнул на синяк блондинки. — А мы с ней со всей галантностью. Глядишь, ещё и кайф поймает. Чтобы за девять раз, и далеко не на полшишки, кайфа не словить — не бывает такого. Поймает, куда она денется…
Лихо, не отрываясь, смотрела на чуть видные, зеленоватые, пульсирующие вздутия, находящиеся у него чуть ниже правого уха. Явный признак мутации, и, если раздеть «махновца» догола, непременно обнаружится ещё что-нибудь более отталкивающее, чужеродное. Вроде крохотных, нетерпеливо шевелящихся присосок, располагающихся в районе живота. И при прикосновении к ним кого-нибудь чужого выделяющего вязкую субстанцию, обладающую свойствами клейкой кислоты. Прожигающей бедро взрослого мужчины насквозь за четверть минуты. Или двух недлинных — сантиметров по двадцать — гибких жал, растущих чуть ниже ключиц. Способных в ближнем бою в считаные мгновения пробить одежду и безошибочно поразить нервные узлы противника. И это ещё довольно безобидные «награды» Сдвига. Бывает не в пример серьёзнее.
Но, как уже успела убедиться Лихо, мутация — это необязательно что-то отталкивающее внешне. Не гнилая чешуя, которой покрыта половина морды, или метровые клыки, торчащие из ушей. Такие ублюдочные оказии тоже попадались, хоть и довольно редко. Мутация в подавляющем большинстве случаев шла изнутри, затрагивая даже не внутренние органы, а душу. Именно то, что делает человека — человеком. Души у мутантов, в девяноста девяти процентах случаев, были гнилые.  Порченые. Тот же кровохлёб, тварь по своей сути безмозглая, приносил гораздо меньше вреда, чем мутанты. Которые практически не отставали от человека в умственном развитии, зато обладали целым букетом моральных пороков, не считая, конечно же, изъянов физических.
Но хуже всего было то, что убого витийствующий продукт сочетания отметин  Сдвига и обычного гомо сапиенса по сути дела являлся миной замедленного действия, готовой рвануть в любой момент, даже без видимой причины. Мутантам зачастую не требовался какой-то конкретный повод для выплеска агрессии, они могли «взорваться» из-за выеденного яйца, из-за любого искажения аномальной активности, по неведомым для других причинам. Не каждый первый, но очень многие. И не было какого-либо мерила, способного с ходу дать знать, представляет ли данный экземпляр особую  опасность или же можно разойтись миром. Мутант мог выглядеть как помесь чупакабры с золотой рыбкой, с незначительным добавлением людского,  и быть почти безобидным. И наоборот.
Даже в Тихолесье, не говоря уж о менее дружелюбных местечках, было принято негласное соглашение. С мутантами не иметь никаких  дел. Даже если тебе притаскивают цистерну первосортной «горючки» и, жалостливо ёрзая на коленях, просят принять в дар. С проявляющими агрессию безо всяких либеральностей проделывали нехитрые манипуляции с помощью ручного оружия, после чего они становились циничной пародией на дверь, в которой просверлили множество отверстий для глазков. По сути дела мутантов просто-напросто выживали из мест относительно обетованных. И никому не было интересно, куда они пойдут и что с ними будет. Забот хватало и без них. Потом они почти что исчезли. Во всяком случае, Лихо уже лет пять не встречала ни одного, не считая тех моментов, когда в самих Суровцах рождался мутант. Тут же завершающий свой толком не успевший начаться жизненный путь.
«Махновец» выглядел расслабленным, беззаботным — но где-то внутри него наверняка тикал часовой механизм, отсчитывающий последние секунды до взрыва. Лихо напряглась, сжимая вилку покрепче, поувереннее.  Выход был только один — валить наглухо. Убивать. Пока не случилось непоправимого.
Самым плохим было то, что больше никто — ни Шатун, ни Книжник, ни другие — не осознавал полной  опасности. Для них «махновец» был заурядным «ловцом удачи», мелочевкой.  Которую можно скомкать в два счёта, как листок бульварного чтива перед предстоящим использованием по прямому назначению. Надо было подать знак, как-то указать на ключевой момент, предупредить! Она не успела.
— Девочка останется здесь. — В голосе Знатока плавал айсберг, заключённый в панцирь из броневого листа. — Дальнейший разговор считаю бессмысленным и…
Лицо мутанта стало оплывать жутью,  даже не от прозвучавшего отказа, а от того что ему ответили таким  тоном. Лихо ёрзнула на широкой скамейке, вилка описала короткую дугу, выставляя наружу четыре потемневших от времени тонких серебряных зубца, нацеленных прямо в пульсирующие вздутия. Немного мешал Книжник, всё же собравшийся, вопреки запрету Германа, раскрыть рот, сказать своё веское слово. Но Лихо знала, что у неё получится.
Правая рука мутанта сделала быстрое, встряхивающее движение, как будто извлекала из рукава что-то мешающееся, ненужное… Плоское игольчатое тело заточки длиною с ладонь, блеснувшее от стремительного взмаха рукой в розоватом свете дня, юркой диковинной рыбкой нырнуло Герману под левую лопатку. Отточенно, наверняка.  Почти одновременно с этим вилка Лихо до упора вошла «махновцу» в бугорок вздутия, брызнувший изумрудными струйками. Блондинка бы успела зачистить первой, но кто же знал, что эта сволочная метка  своей эпохи, эта паскуда, мутант, окажется настолько проворным, что опередит. 
Мутант умер мгновенно. Без крика, без дёрганий, без спецэффектов. Просто стоящий человек вдруг рухнул лицом в стол, не подавая признаков жизни.
— Бей! — Лихо изловчилась без лишних нежностей вломить начинающему подниматься Книжнику в подколенный сгиб и уронить его в промежуток между скамейкой и столом. И почти одновременно с этим качнулась вправо, сгребая со стола «Феникс». Ловя в прицел ближнюю горячую голову за соседним столом, работая на опережение. Мразь, в количестве восьми штук, среагировала оперативно. К блондинке, как в замедленной съёмке, стали разворачиваться сразу несколько стволов. Лихо выстрелила раз, другой…
Круглолицый рыжеватый «махновец», одетый в серый комбинезон с логотипом какой-то давно канувшей в Лету компании, откинулся назад, поймав пулю точно в ямочку на подбородке. Вторая вошла в шею, перебив кадык.
Совсем рядом что-то треснуло — коротко, резко. Краем глаза Лихо поймала Шатуна, встающего из-за стола и отделяющего крышку от опор одним непостижимо быстрым движением. Алмаз крутнулся волчком, перемещаясь в противоположную от Лихо сторону, рассеивая внимание «махновцев». «Калаш» уже плевался огнём, и не было силы, способной сделать так, чтобы вылетевший из него горячий свинец не нашёл цели.
Крышка стола, кувыркаясь, полетела в сторону противника, разбрасывая пустые бутылки с остатками еды в разных направлениях, и достигла цели, погасив собой несколько всё же прозвучавших выстрелов. Раздался проникновенный вопль: скорее всего торчащие из плотно сколоченных досок гвозди пробороздили чью-то морду. Шатун по дуге ушёл в сторону, держась чуть сзади Алмаза, понимая, что его помощь больше вряд ли понадобится.
Лихо отпрыгнула вбок ещё, «Феникс» рявкнул трижды, успокоив двух «махновцев», которые избежали контакта с массивной деревянной конструкцией. Неподалёку считаные разы откашлялся «дыродел» Алмаза, и наступила тишина.
Шатун огляделся, готовый в случае нужды воздействовать  на ситуацию всеми имеющимися силами и возможностями. Чернявый с братом застыли форменными истуканами. Их не стоило ни в чём упрекать — вряд ли они, даже за свою жизнь в непосредственной близи от большой дороги, видели, как девять здоровых мужиков гарантированно превращаются в «груз двести» за самый минимальный отрезок времени. Главное, чтоб не начали палить куда попало, когда конфликт уже исчерпан.
Лихо бросилась к скамейке, из-под которой, пространно высказываясь сплошь нелитературными оборотами, выбирался Книжник. Но на очкарика ей было наплевать: живой — и ладно.
Герман лежал на скамейке, чудом не упав на землю. Широко раскрытые глаза быстро стекленели, он, возможно, ещё успел уловить гаснущим сознанием самое начало огнестрельного контакта, лицо было отмечено не успевшим воплотиться в жизнь азартом схватки. Сейчас он уже был там, где сходятся все дороги, и остаётся лишь оглянуться назад, жалея о том, что ты не успел сделать, завершить…
— Герман… — Книжник всхлипнул как-то безысходно и стал озираться по сторонам, словно ища, с кем можно будет поквитаться за потерю.  Но девять «махновцев», только что получивших аттестат об окончании земного пути, лежали смирно, не делая никаких попыток получить подкожно ещё пару горячих пилюль.
Лихо выдернула заточку. Струя горячей крови выплеснулась в воздух, попав на лицо мутанта, смешавшись с изумрудной жидкостью, вытекающей из его шеи.
Заточка полетела на землю. Лихо закрыла Герману глаза, ещё раз посмотрела на понемногу становящееся упокоенным лицо. Устроила его на скамейке получше и пошла к чернявому, уже выходящему из ступора.
Брат Ловкого неуверенно повёл в её сторону дулом дробовика, но хозяин придорожной забегаловки, которую теперь с полным на то правом можно было назвать «В гостях у девяти мертвецов», махнул рукой, приказывая прекратить всяческие поползновения.
— Этого… — Для вящего понимания её слов Лихо показала в сторону Знатока, возле которого скорбно застыл Книжник. — Этого мы сейчас сами похороним. С остальными — делайте что хотите. Хоть на шашлык, хоть в качестве наглядного пособия для особо пробитых на всю бошку. Можешь вдоль дороги поставить и лепить клиентам, что лично девятерых списал. Не отрываясь от мангала. С машинами делай что хочешь, стволы наши. Лопата есть?
Ловкий собственноручно вынес шанцевый инструмент и даже простёр свою любезность до того, что указал небольшую полянку, метрах в ста за «дзотом», где можно было похоронить Знатока, не опасаясь, что его могилу загадят всяким мусором.
Шатун с Алмазом ушли и вернулись через пятнадцать минут, чтобы забрать тело.
— Подожди… — Книжник остановил громилу и осторожно коснулся плеча Германа, прощаясь с ним. Качнул головой, закусил нижнюю губу и быстро отошёл: отвернувшись, мелко-мелко и беззвучно вздрагивая плечами. Шатун легко подхватил тело на руки и понёс в рощицу.
Лихо задумчиво посмотрела вслед Шатуну, потом перевела взгляд на Книжника и впервые подумала, что иногда дар очкарика оборачивается самой мучительной стороной. Она со временем могла забыть что-то — детали, частности. Какие-то крючочки, способные зацепить в памяти и выволочь на белый свет воспоминания, обшарпанные до некоторой непрозрачности грузом лет и потому частично потерявшие свою остроту. А Книжник был обречён  помнить это в полном объёме, не упустив ни малейшего нюанса. Всегда. Без надежды на забвение или хотя бы на незначительное искажение увиденного.
Чернявый с братом сноровисто принялись растаскивать кучу-малу, придавленную крышкой от стола. Лихо проводила взглядом утаскиваемого за ноги «анархиста», из левой глазницы которого торчала вилка. Алмаз сэкономил патрончик, в очередной раз доказав, что «Верная Рука — друг индейцев» по сравнению с ним — бездарный и не подающий ни малейшей надежды дилетант.
У остальных чётко сидело по одному «маслёнку» либо в сердце, либо в «бестолковке». А по-другому и быть не могло. Алмаз, и этим всё сказано.
Брат Ловкого поволок круглолицего, утихомиренного Лихо. Она всмотрелась: ошибки быть не могло. У него тоже наблюдались признаки мутации. И у сластолюбца с лошадиной рожей. Одна треть «махновского» отряда состояла из мутантов. Вашу мать, сколько же за ними тянется всякого?!
Лихо не страдала наличием в голове всяких пошлостей, вроде гуманистических иллюзий. Выражающихся в слепой вере в непременную добродетель незнакомых людей. И прекрасно понимала, что за такой артелью  никак не может не оказаться того, что в Уголовном кодексе прошлой реальности без обиняков называется «особо тяжкими преступлениями, совершёнными с применением насилия».
Вернулись Шатун с Алмазом, громила коротко кивнул. Мог бы и не кивать. Лихо и без того знала, что Герман будет погребен со всеми почестями, которые только можно придумать в эти минуты. Хотя, конечно же, какие тут могут быть почести, кроме более-менее прилично выкопанной могилы и потустороннего знания, что тебя хоронят не самые плохие люди, с которыми ты знался в той, насквозь сложной и ведущей в никуда жизни.
— Собираемся, — распорядилась Лихо. — Я — за рулём. Алмаз рядом. Только у этих приструнённых  насчёт горючки пошарьте, если есть чего — тащите. Не пропадать же добру… Книжник, стволы собери.
Троица двинулась выполнять приказания. Блондинка подошла к Ловкому, воззрившемуся на неё с чётко улавливаемым уважением сильного к ещё более сильному.
— Ничего за последние сутки странного не было? Не считая сегодняшнего перепляса ? Заметил чего, нет?
— Ничего. — Чернявый помотал головой с вдохновенной убедительностью, но Лихо и сама видела, что он не врёт. — Не было. Мы ж в Тихолесье, кажется… А что — должно было быть?
— Везучий ты человек, Ловкий, коли тебя пока не затронуло. Мой тебе совет — сворачивай лавочку и дуй поближе к народу. В Суровцы не суйся. Суровцев больше нет.
— Как?!
— Молча, Ловкий. Всплеск пришёл, когда не ждали. Держи «плескалку» вместо креста нательного и дальше решай сам. Я тебя предупредила. Если через месячишко ничего не прояснится, значит, на том свете свидимся. Счастливо оставаться. Да, и в Замурино не лезь. Там от населения одни кровавые мазки остались. Хорошо, что лично не видела, ребята поделились…
Она развернулась и пошла к машине, чувствуя на спине растерянно-озадаченный взгляд чернявого.
Забираясь на водительское место, которое, казалось, ещё помнит тепло тела Германа, Лихо увидела, как Ловкий что-то экспрессивно талдычит брату, делая красноречивые жесты всеми конечностями. Потом они быстро побежали к «дзоту», наверняка начиная распихивать по баулам всё заработанное нелёгким трудом на ниве частного предпринимательства. Спасение — спасением, а барыш бросать не годится.
Лихо повернула ключ в замке зажигания, и спустя полминуты «Горыныч» лёг на прежний курс, держа путь в бывшую Первопрестольную. Можно было ничего и не говорить Ловкому, уехать, оставив его в неведении относительно происходящего. Но чернявый абсолютно не виноват в происшедшем, он-то тут при чём? — пускай спасается, как может. Она не могла по-другому.
Но легче не стало. Перед глазами стоял блеск стальной рыбки, неумолимо приближающийся к спине Германа, который, скорее всего, так и не успел понять, что умирает… Ведь можно было не заезжать в эту шашлычную, перебились бы как-нибудь. Случайность, нелепая случайность. Одна такая спасла их четверых от неминуемой западни Всплеска, другая, словно отыгрываясь, забрала Знатока. И ничего нельзя вернуть, поменять, исправить… Но под сердцем всё равно сидела тупая шершавая заноза, беспокойно ворочающаяся от любого воспоминания о только что минувшем.
Лихо бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Книжник сидел, прижавшись лбом к стеклу, и как будто не замечал всех кочек и трещин, на которых даже великолепно сбалансированного для езды по бездорожью бронированного монстра нещадно потряхивало и водило из стороны в сторону.
И снова сосредоточилась на езде, благо что дорога стала сущим наказанием — немного зазеваешься и останешься без колёс.
«На таких трассах в преисподней лихачи и вся остальная братия, не нашедшая компромисс с правилами дорожного движения, на потеху чертям гоняет. — Лихо ловко объехала выбоину, которую мог оставить лишь налакавшийся первача тираннозавр, пытавшийся отплясывать „сударыню-барыню“ изо всех своих тираннозаврьих силёнок. — На спорткарах, без тормозной системы…»
Встречных машин больше не было, что не особенно удивляло, даже принимая во внимание то, что ещё три с лишним десятилетия назад трасса носила название федеральной. Но хрен его знает, что могло стрястись в других районах Материка за последние сутки… Было бы наивным считать, что все беды в одночасье рухнули лишь на многострадальные Суровцы, а в остальном, прекрасная маркиза, — везде тип-топ. Ну и, конечно же, ни для кого не было секретом, что во времена Сдвига механизм, имеющий двигатель внутреннего сгорания, — это более чем роскошь. Потому что горючка, наравне с едой, стояла вторым пунктом в списке жизнеобеспечения, сразу после оружия и боеприпасов.
Машины, как правило, имелись у серьёзных группировок, вроде суровцевской. К какому виду жизнедеятельности склонялись эти группировки — особой роли не играло, главное, что они представляли собой реальную силу, способную на решительные действия, с помощью которых можно было обеспечить приемлемое существование в окружающей среде. Неважно — был это чистый криминал или мирная политика. «Мирная», конечно же, сугубо в тех рамках, в которых позволяло удерживаться нынешнее мироздание, никоим образом не заточенное под расцвет либерализма и демократии. И успешная добыча топлива была одной из задач, для положительного решения которой одиночки и мелкие, «дикие» криминальные формирования не годились. Только серьёзная сила, имеющая в своём активе всё необходимое для приобретения и безопасной транспортировки горючки к месту проживания. Нет, конечно же, автолюбители всех мастей могли иметь четырёхколёсного друга, вот только все горести и хлопоты, связанные с его содержанием и передвижением на нём, ложились исключительно на них самих. Любишь кататься — люби и от беспредельщиков отбиваться… Положение кое-как выправляло то обстоятельство, что после наступления Сдвига не только горючка, но и многие другие вещи приобрели (согласно каламбуру) свойства сохранять свои полезные свойства в несколько раз дольше, чем это было до новой реальности бытия. Еда могла храниться в пять, шесть, семь раз дольше, чем раньше. Одежда изнашивалась гораздо медленнее, металл ржавел ещё более неторопливо, и так далее, и тому подобное… Никто не забивал себе голову, почему произошло именно так, а не эдак. Подавляющее большинство мнений на этот счёт соглашалось с распространённой поговоркой: «С паршивой овцы — хоть шерсти клок». Тем более что на этом почти все полезности, принесённые катаклизмом, исчерпывались.
В багажниках «Антары» и «Патриота» нашлись две с половиной канистры горючки, самым законным образом перекочевавшие в грузовой отсек «Горыныча». Что позволяло чувствовать себя немного увереннее, на ноготок, на самую чуточку, но всё же…
— Что дальше будем делать? — Алмаз разорвал тягучую завесу молчания, выглядевшего как последняя дань Герману. — Проводника будем искать или в омут головёнками? Можно, конечно, как Знаток вчера предлагал, — спиритическое блюдечко вместо навигатора приловчить и переть, где — буром, где — аллюром, а где — не дыша и не пукая. Есть мнения?
— Есть мнение — доехать до златоглавой. — Лихо выехала на ровный участок дороги, радующий глаз своей изрядной протяжённостью, и притоптала педаль газа. — А там поглядим, покумекаем… Пылится у меня в заначке одна идейка, отнюдь не убогая, нет… Глыба, конечно же, что касается связей — был сущий кладезь, но кое-что и мне перепало. Есть один человечек, как Герман давеча изволил высказаться высоким штилем — из государственных.  Не сошка-пристебай: важняк, тяжеловес. Андреич мне недавно задвигал, что тяжеловес этот снова хочет всё в кучу сгрести. Собиратель земли русской, ага… Не то чтобы идея плоха, нет. Только времени на её воплощение, как показывают последние изменения действительности, нема совсем. Тридцать пять… ну ладно — четверть века всё разваливалось, и уж за месяц — точно назад не склеить. По идее, мы ему сейчас, как козырной туз из рукава, без вариантов…
— А он тебя точно помнит? — Шатун с сомнением поглядел на Лихо. — Когда ты в последний раз там была? С полгода назад, не меньше…
— Да помнит! — хохотнула Лихо. — Он за мной в прошлые разы пытался приударить со всем старанием. Уже вроде в годах, но ба-альшой любитель сладенького, особенно таких редких экземпляров, вроде меня. Не за деловые качества, а за то, что я вся из себя натуральная блондинка. Если бы вы только знали, что он мне сулил за то, чтобы я в стольном граде осталась, у него под любвеобильным крылышком. Только куда ж я без вас, обормотов? — да и не нужны мне его карамельки… Должен он меня помнить, а уж Андреича — и подавно. Он через него примерно месяца три назад мне приветик передавал. Всё не оставляет надежды воспользоваться моим девичьим легкомыслием, старый развратник. Но, если подходить глобально — человечище серьёзный, без отталкивающих огрехов. Растолкуем ему расклад, глядишь — чем-нибудь обрадует. Ковровую дорожку до Байкала, конечно же, расстилать не кинется, но без подмоги не останемся. Такие вот перспективы…
— Что бы мы без тебя делали?! — Алмаз широко открыл глаза, с преувеличенным умилением глядя на блондинку. Потом хмыкнул и подмигнул уже без кривляния. С облегчением, которое обычно присутствует после появления чётких ориентиров в пространстве.
— А вы что, были бы способны без меня что-то сделать? — также преувеличенно изумилась Лихо. — Ну кровохлёбу яйца оторвать — это я согласна, даже при условии, что нет у него никаких яиц… Но ещё что-нибудь? Без меня? Шутить изволите, господин юморист…
«Горыныч», управляемый твёрдой рукой, поглощал расстояние, приближаясь к первой точке их маршрута. За окнами мелькали давно и прочно заброшенные поселения в пять-семь безнадёжно покосившихся домишек и лес, лес, лес. Проехали Любань, Крестцы — от которых осталось что-то невнятное, выглядевшее красочной декорацией к состоявшемуся апокалипсису. Что, в принципе, недалеко ускакало от истины. Впереди лежала бывшая Валдайская заповедная зона.
Никакой нечисти в поле зрения не попадалось. Этот факт можно было считать большой удачей, правда неизвестно, по каким причинам случившейся. Может быть, всех гадов разогнала наконец-то нашедшаяся на них аномалия, а может — просто везло. Если не фантастически, то где-то очень рядышком…
Проехали Вышний Волочек, Тверь, Клин — там местами виднелись признаки функционирования гомо сапиенсов, судя по всему, еще не изведавших грянувших перемен. Или хлебнувших, но не полным ковшом. Останавливаться и вызнавать новости четвёрка не посчитала нужным: вряд ли это принесло бы какую-то пользу. До Москвы оставалось совсем немного.
Миновали Солнечногорск, от которого, после окончания первой десятилетки Сдвига, остался насквозь неприглядный пейзаж, на довольно продолжительный период времени вызывающий стойкие ассоциации если не с преисподней, то с её преддверием. Побывав в Солнечногорске, можно было написать не один научный труд на тему «Нестабильное распределение аномального влияния Сдвига на окружающую среду». Если, конечно, осталось кому и когда писать эти пухлые тома словесной зауми, вместо того чтобы озаботиться становящейся всё более актуальной проблемой выживания.
Поменявшийся местами с Лихо Алмаз уверенно вёл «Горыныча» в быстро густеющих сумерках не самого безобидного фиолетового колера, приближаясь к МКАДу. После далёких от человеколюбия выкрутасов Сдвига, способных вызвать у душевно не стойких индивидуумов мгновенное помутнение рассудка, население бывшей златоглавой сократилось до двух с четвертью миллионов. Против тринадцати с лишком миллионов, проживавших до катаклизма. Окраины опустели, народишко перебрался поближе к центру, пережив все прелести, сопутствующие этому аналогу Смутного времени. Мародёрство, грабежи, разброд в умах, неуверенность в завтрашнем дне. Одним словом, всё то, что было описано в фантастическом ширпотребе, так беззаветно любимом Книжником. И в один (прекрасный, ага…) день ставшее доподлинной реальностью.
В общих чертах бывшая Первопрестольная являла собой некое относительно удачное подобие Суровцев с поправкой на некоторые критерии, конечно же. Управлять трёхтысячным посёлком или городом, где население, пусть и сократившееся в разы, но превышает два миллиона? Что вы выберете, учитывая то, что экологическая, экономическая, политическая и прочие обстановки изменились кардинально? Вот то-то…
— До центра бы добраться… А то не люблю ночевать на улице, тем более — в незнакомой местности, — сказал Шатун. — Неуютно мне.
— Не помешало бы. — Алмаз неторопливо преодолел преграду в виде лежащего поперёк дороги фонарного столба. — Думаю, доберёмся, места цивилизованные. Это дальше — вольному воля, а здесь, если, конечно, верить нашему «детектору лжи», вполне порядочные люди обитают.
— Во всяком случае, месяца три назад они такими вроде бы являлись. — Лихо с лёгкой задумчивостью кивнула головой. — Но в связи с недавними событиями могут возникнуть некоторые варианты. Вот так навяжет судьбина узелочков — а ты мучаешься. Особенно если перед этим все ногти до мяса обкусал… Ладно, до ближайшего поста дотянем — а там и заночуем. С утречка двинемся, я вас с государственным мужем познакомлю. Смокинги и вытягивание во фрунт необязательны, достаточно кивать головой, особенно когда он про единую и неделимую балаболить будет. И между вами сразу же установится чуткое и законченное понимание… Вон, Книжника вперёд пустим — он у нас мальчонка начитанный. Пойдёшь, Книжник, со всем пылом на амбразуру государственности?
— Для вас, мадам, готов что угодно. — Очкарик вызывающе прищурился, словно впереди уже замаячила та самая пресловутая амбразура. — Даже «кляксу» наизнанку выверну. Не говоря уж о небольшой политической дискуссии.
— Теперь я точно знаю, что наша миссия обречена на успех. — Лихо улыбнулась уголком рта. — Когда такие люди в стране и рядом есть. Алмазик, сверни сейчас направо и — до упора. Должен быть пост, если меня память не подводит.

Глава седьмая

Пост и точно обнаружился ровнёхонько там, где его и ожидала встретить Лихо. Алмаз остановил «Горыныча» метрах в пятидесяти от него, пригасил фары. Луч прожектора, бьющий с другой стороны, прошёлся по кабине внедорожника и замер в паре метров от капота. Впереди маячили определённо напряжённые фигуры с оружием на изготовку. Шатун насупленно глядел в сторону поста, потом повернулся; в глазах стоял вопрос, обращённый сразу ко всем.
— Сидите! Должны тут знакомые физиономии обретаться. Не дёргайтесь зря. — Лихо открыла дверь и неспешно выбралась наружу. Прожектор пополз вверх, освещая блондинку с ног до головы.
— Лихо, никак ты? — Голос, донесшийся от поста, был хриплым, словно простуженным, в довесок ко всему — иногда проглатывающим окончания слов. — Или у меня со зрением какая-то ахинея приключилась? А с лицом у тебя что? Надеюсь, что тот, кто это сделал, умер быстро и безболезненно.
— Неужели я вновь слышу этот неповторимый, полный чувственной эротичности голос Бубы Полушкина? — без малейшей иронии крикнула в ответ Лихо, и со стороны поста послышался явственный гогот пары глоток, впрочем, тут же смолкший. Лихо терпеливо ждала.
— А где Глыба? — послышался новый вопрос. — Первый раз я тебя без Андреича вижу, так что не посетуй на формальности…
— А нету больше Глыбы, — меланхолично проинформировала Лихо собеседника. — Такая вот печальная новость. Мне долго ещё изображать утомлённую прожекторным светом, не подскажешь?
— С тобой кто?
— Свои. Суровцевские.
— Ладно, проезжайте. Только без глупостей.
— Как скажете, милейший. Хотя я ещё могу постоять и послушать ваш неотразимый голос, от которого девичье сердце тает, словно сосулька в заднице сталевара со стажем…
На посту снова заржали и так же быстро заткнулись. Лихо махнула внимательно, но безо всякой нервозности следящему за происходящим Алмазу. «Горыныч» тут же зарокотал движком и медленно поехал в сторону поста. Лихо не стала садиться в машину, топая на пару метров впереди.
Сумерки уже почти перешли в полночь, и видимость вокруг была без малого нулевая. Почему-то приход Сдвига в наибольшей степени коснулся дня, оставив почти нетронутой ночь. Разве что иногда делая ночи непроницаемо тёмными, и темнота эта была концентрированной, долгой. С которой не справлялись приборы ночного видения, и самые яркие фонари вязли, пробивая лишь с десяток метров кромешной черноты. Одна радость, что многочисленные порождения Сдвига по каким-то причинам старались не высовывать клювы и прочие носопырки именно в такие ночи, плотно залегая в своих убежищах. А к людям, оказавшимся на свежем воздухе в такую ночь, на следующее утро в гости заваливалась лютая депрессия, длившаяся до вечера. Конечно же, нормальный командир старался беречь своих людей и избегать излишней жизнедеятельности на свежем воздухе. Но в данном случае можно не беспокоиться лишь за местную фауну, которая, как уже было сказано, вряд ли пойдёт шастать в непроглядной темноте. Но как быть с некоторыми гомо сапиенсами, которым такая погода была в самый раз для того, чтобы отчебучить какую-нибудь гадость на чужой территории? Вот и приходится жертвовать личным самочувствием на будущий день во благо общественной безопасности. Впрочем, те же толковые командиры старались загонять на такие дежурства только провинившихся, дабы те дерьмовым самочувствием искупали свою вину. И в следующий раз трижды думали, прежде чем выкинуть какой-нибудь непорядок, могущий привести к неурочному дежурству в «тёмную-тёмную ночь». И ведь способствовала образцовой дисциплинке подобная мера, знаете ли…
Как бы то ни было, Лихо мимолетно посочувствовала тем, кому выпало сегодняшнее дежурство. Сама попадала несколько раз, как же было препогано впоследствии, это что-то… Никому не пожелаешь.
Буба Полушкин стоял, мрачно сопя в роскошные, как у гусара-сердцееда, усы. Невысокого росточка, чем-то неуловимо напоминающий покойного дядю Книжника, он смотрел, как приближается Лихо, демонстрирующая тотальное безразличие к его уязвлённой гордости.
— Я вас ничем не огорчила? — мимоходом поинтересовалась блондинка, широко и наивно раскрыв глаза. — Порой мне говорят, что я ужасно воспитана… Сама страдаю, и никто не в состоянии утешить!
— Иди-иди… Без комментариев, — пробурчал Полушкин, стараясь не глядеть на неё, уделяя львиную долю внимания проезжающему мимо «Горынычу».
Лихо, насквозь проигнорировав высказывание командира поста, остановилась прямиком напротив него, глядя с восторженной доброжелательностью. Лицо Бубы медленно становилось насыщенно пунцовым. Сзади раздались негромкие смешки, и от одного из маячащих там силуэтов долетело сдавленное: «Прищемили Бубу…»
— Кому Буба, а кому — Яков Миронович Блотнер! — Роняя слова в темноту чугунными гирьками, Буба покосился за спину. — Или мне повторить?
Ответом стало извиняющееся покашливание, доказывающее, что авторитет у отца-командира, отвечающего за данный пропускной пункт, всё-таки имеется. Хотя и не совсем железобетонный.
— Чего тебе надобно, белобрысая? — обречённо вопросил Яков Миронович. — Не стой над душой, сама понимаешь, какое утречко поджидает. Спрашивай, ежели чего накипело, и отвали. Ну?
— Как дела? — Блондинка перестала валять дурака и смотрела цепко, неотрывно. — Что-то вы сегодня в расхристанных чувствах, я уж думала — не пустите на ночлег. Случилось что?
— Да никак дела, — печально раскололся Буба. — Вообще никак. Такое ощущение, что плющить нас начнёт ещё задолго до рассвета. И непонятно — с чего бы такие мысли? Но витает вокруг, витает, липнет… Ах, да — совсем забыл: «иголка» позавчера крякнулась. С концами.
— То-то я еду и ни рожна не понимаю — чего-то не хватает в пейзаже. — Лихо изумлённо покачала головой. — А, эвон что сотряслось. Наш ответ пизанскому перекосу благополучно накрылся…
Останкинская телебашня, «игла», наклоненная шаловливой ладошкой Сдвига, все двадцать с лишком лет торчала в окружающем пейзаже под углом в семьдесят пять градусов. Не отклонившись от этой величины ни на йоту. Это, собственно, была не единственная «шалость» Сдвига. Но в столице — пожалуй, одна из самых впечатляющих.
— Красиво дюбнулась, — поделился подробностями Буба. — Лично видел. И неожиданно так, как будто невидимую подпорку вышибли. Самое интересное, что шарахнулась она не в ту сторону, в которую по всем параметрам должна была чебурахнуться. Вопреки всем законам физики и здравого смысла.
— А где ты последние тридцать пять зим видел здравый смысл? Что касается законов физики — здесь ещё не всё так похабно. Отсюда вывод — садиться на унитаз теперь надо с большой опаской. Мало ли что…
— Ну в принципе — всего можно ожидать.
— Это всё? — деловито уточнила Лихо. — Давай, женщина любит ушами… Не останавливайся.
— Да были днём какие-то нестандартные передряги… Не в нашей степи, правда. С южной стороны. Точно ничего не знаю, вроде бы зверья попёрло, как из прорвы, еле отбились. Обычно перед такими  ночками они тише воды ниже травы — а тут такой аврал. Вот и дёргаюсь, честно говоря…
— Всплеска не было? — Вылезший из «Горыныча» Книжник присоединился к беседе, больше напоминавшей предельно мягкий, но вдумчивый допрос.
— Нет.
— Точно?
— Куда уж точнее! — Яков Миронович удивлённо посмотрел на него. — Раз уж я тут стою и разговоры с вами разговариваю. Ещё вопросы имеются?
— А что бы ты хотел, чтобы я у тебя спросила? — Лихо обозначила легкомысленную улыбочку, поведя бедром. За спиной у Бубы восторженно крякнули.
— Ничего. — Полушкин начал отворачиваться, давая понять, что разговор завершён в полной мере.
— Мы тут рядышком с тобой заночуем? — Лихо довела улыбочку до предела и тотчас погасила её, став полностью серьёзной. — Можешь не отвечать, вижу, что жаждешь утром увидеть меня и понять, что начавшаяся депрессия — это далеко не самое большое из всех зол. И дружеское предупреждение — «плескалки» держите поближе.
Она повернулась и пошла к машине. Алмаз терпеливо ждал, на всякий случай не став глушить мотор. Лучше перестраховаться.
— Какие прогнозы? Что дальше? — Шатун внимательно посмотрел на вернувшихся друзей. — Судя по вашим лицам — ничего особенно жуткого вы не услышали.
— И ничего такого, что заставляло бы загадочно лыбиться, как та Дуня из Лувра. — Блондинка почесала бровь. — Разве что — «иголка» навернулась. Причём, я бы сказала — нестандартно загремела. Что удручает и наводит на весьма скверные мысли… Ладно, ночуем в машине. Алмаз — давай туда, к стеночке припаркуйся, и на боковую. Вы как хотите, а я дрыхать…
Через полчаса все спали, и только бойцы Бубы Блотнера исправно несли свою службу, заранее маясь дурным предчувствием.
Шатун вынырнул из сна, в первую очередь оглядываясь вокруг, а уж потом начиная протирать заспанные глаза. Утро уже наступило, и что характерно — вполне оптимистическое утро, не дающее никаких поводов для уныния.
Он вылез из «Горыныча», сделал несколько приседаний, до хруста потянулся. Утро действительно было замечательное — бледно-изумрудное небо, оранжевые, с лазурной каёмочкой облака. Одним словом — никакого видимого сдвига к безоговорочному слиянию параллельных миров.
Орлы Якова Мироновича находились на своём посту, безо всякого удовольствия созерцая царящую вокруг благодать. Немного радовало лишь то, что Буба оказался хреновым прорицателем и паскудное состояние души не заявилось в гости в более сжатые сроки. Хотя — часом раньше, часом позже. Эх, жизнь-жестянка…
— Мужики, а где у вас умыться можно? — Шатун подошёл к ним, доброжелательно улыбаясь. Собственно, даже самая добродушная улыбка у него выглядела так, что у всякого увидевшего её в голове молниеносно созревала череда зловещих ассоциаций. Пара хорошо заметных тесаков убедительно дополняла эту картину.
— За угол зайди, там рукомойник приколочен. — Указавший нужный ориентир был наголо бритым, коротконогим крепышом, примерно ровесником Шатуна. От внешнего уголка его левого глаза, змеясь сверху вниз и пересекая губы, тянулся тонкий шрам: немного не доходящий до горла. Крепыш выглядел тёртым караваем, но при надобности Шатун мог порвать его на шелуху, не особенно утруждаясь. Не спасла бы даже неплохая штурмовая винтовка «ЛР-300», которую обладатель шрама держал в руках довольно уверенно.
— «Гейша»? — Шатун указал на шрам крепыша.
«Гейшей» называли ящероподобную вертлявую тварь, имеющую что-то общее со «свистопляской». Очень красивую и очень опасную. Её передние конечности были перепончатыми, раскрывающимися наподобие веера. И на конце этого «веера» имелись острейшие коготочки, способные «расписать» вдоль и поперёк организма любого зазевавшегося любителя прекрасного. Но ведь в натуре — красива была, зараза. Как настоящая, грациозно танцующая перед клиентами гейша.
— Она, прошмандовка, — кивнул крепыш, проведя пальцем по шраму. — Хорошо, что Мироныч не стал хлебалом в щелкунчика играть, а то лежать бы мне — в холодном виде.
— Да, свезло Котовскому, — включился в беседу второй блокпостовец. Гибкий рыжеватый малый с глазами то ли хорошего психолога, то ли профессионального мошенника. — Мироныч у нас, конечно же, человек без чувства юмора, но зато с хорошей реакцией и чутьём на всякие гадости. Не будь его рядышком в ту драматическую минуту, Котовскому пришлось бы печально… А так хоть есть про что матрёшкам позадвигать. Котовский любит проникновенно трындеть, как он один против пяти «камнерезов» бился. Бабы верят!
— А вы сами-то откуда? — спросил бритоголовый. — Буба вчера пробурчал что-то про Тихолесье, но я до конца не въехал. Оттуда будете?
— Оттуда.
— И как там? Курорт?
— Ага, — мрачно осклабившись, кивнул Шатун. — Приходишь себе на пляж, а там от «пешеходов» не протолкнуться… Шипачи, опять же — по трое стали носиться. Видел когда-нибудь такое?
— Такого — нет! — с чуточку охреневшим видом сказал Котовский. — Если уж шипачи стали на троих соображать… Что вообще творится?
Шатун с видом «сам удивляюсь!» пожал могучими плечищами и пошёл умываться. Дружеская симпатия — это одно, а вот разбазаривание эксклюзивной информации — это совсем другое. К тому же — людям, которых он знает всего пару минут. То, что Лихо о возможных жизненных сложностях намекнула владельцу придорожной шашлычной, — это полбеды. Он, если можно так выразиться, вольный стрелок. А вот эти двое — люди из Системы. Шатун, Лихо, Алмаз и Книжник тоже были частью Системы, пока непредвиденные факторы не привели ее в состояние полной недееспособности. Вписываться в новую — это как получится, особенно после намечающейся беседы с местным авторитетом. А как поведёт себя другая Система, узнав о планах и мотивах четвёрки, не мог предсказать никто. Поэтому меньше болтаешь — лучше самочувствие…
— Ну что, гадский папа? Напропалую выбалтываешь наш эпохальный план по спасению Вселенной? — Лихо подошла сзади. — Вот дадут нам по темечку, заберут деактиватор — и не видать нам лавров спасителей, как Книжнику — моей благосклонности.
— Да ну тебя. — Шатун пригладил волосы и стряхнул оставшуюся воду с рук. — С каким бы превеликим удовольствием я отказался от этой почётной миссии, ты даже не представляешь. Надеюсь, что твои надежды на сегодняшний визит к этому деятелю будут ненапрасными.
— А уж я-то сама как надеюсь…
Вскоре проснулась оставшаяся часть команды. Наскоро ополоснувшись и не озаботившись даже лёгким перекусом, они двинулись дальше. Котовский попытался как бы невзначай выведать у Лихо ещё что-нибудь о происшедшем в Тихолесье, но получил в ответ полный непонимания взгляд, подкреплённый частым хлопаньем ресницами. Когда крепыш сослался на информацию, полученную от Шатуна, блондинка расплылась в очаровательной улыбке.
— Да вы его не слушайте! Он у нас контуженый совсем! Вон, видите на машине вмятину?
Вмятин на «Горыныче» не то чтобы хватало с излишком, но некоторое количество всё же присутствовало. Помявшись, Котовский закивал головой. Есть же вмятина, неважно какая…
— Это он год назад головой с разбегу приложился. Теперь иногда всякую ересь несёт, особенно незнакомым. А с виду — нормальный человек.
Лихо захихикала и пошла к внедорожнику. Неважно, поверили ей или нет, — этим ребятам через пару часов станет не до разбора свежих новостей. Лютая депрессия, да на целый день — это серьёзно, господа…
«Горыныч» завёлся с полоборота и покатил прочь от блокпоста.
— А почему «Буба Полушкин»? — спросил Книжник у Лихо.
— На самом деле не «Полушкин», а «Пол-ушкин», — пояснила Лихо. — У него, когда Сдвиг по-настоящему загулял, в первый же месяц какая-то живность, из новых, пол-уха смахнула. Вот тебе и весь расклад. Так-то он мужик неплохой. Вот только с чувством юмора у него напряг жуткий. Я бы даже сказала — тотальный.
— Заметно, — сказал Алмаз, проезжая мимо заброшенной станции метро, на которой сохранилось название «Сокол». — То-то он на тебя глядел, как «торчок» на Глыбу. Обречённо…
— А почему «Буба»?
— А вот это — тайна великая есть, друг мой. Не колется Яков Мироныч, как ни пыталась я на него своими чарами воздействовать… И чувствую, что никогда не дознаюсь.
«Горыныч» двигался по Ленинградскому шоссе, держа путь в сторону центра. Даже после всех пережитых сотрясений Москва почти вернулась в прежний жизненный ритм. Конечно же — с поправками на новые реалии. Москве повезло — от начала Сдвига до появления почти адекватно ориентирующейся в пространстве власти прошло чуть меньше года, и это сыграло далеко не последнюю роль в сбережении порядка. Прогресса, понятно, не наблюдалось, но и назвать всё, что происходило внутри МКАДа, полным убожеством и апогеем безнадёги было бы несправедливо. Заводы, в новом понимании этого слова, конечно же, дымились через пень-колоду, потихоньку доходя до нулевой стадии производства. Пароходов, самолётов и прочих «Жигулей», понятное дело, никто не строил. Но с голодухи никто не пух, и «свистопляски» по улицам не шастали, чувствуя себя хозяевами положения. Главной и основной задачей было выживание. И исходя из этого — производство предметов первой необходимости. Еда, одежда. Оружия и боеприпасов по армейским складам осталось немерено. Труднее было с топливом, но тоже как-то выкручивались. Одним словом — выживали. И бывшая златоглавая была далеко не самым наихудшим местом на искорёженной Сдвигом планете. Сюда, как и в Суровцы, тянулись желающие дожить свой земной век в относительно приличной обстановке. Благо с жильём здесь было крайне вольготно. А всё остальное приходило по мере личного вклада в окружающую среду обитания. Беспредельщиков и прочих синьоров фортуны, готовых лупить очередью от пуза, здесь не жаловали. Умеренное количество криминала, конечно же, водилось, но он был, так сказать, домашний, дающий лапу если не при первом свистке, то где-то из этой оперы. Чтобы в стольном граде, да без криминала? Это вообще ни в какие ворота. Хамьё, начинающее складывать жмуров в штабеля, не заживалось ни под каким соусом. Хоронили и забывали, как звали и где прикопан на скорую руку. Имелось даже энное количество ученого люда, бьющегося над разгадкой феномена Сдвига. Причём почти каждый месяц бодро рапортующего о максимальном приближении к желанному результату. Вследствие чего, спустя энное количество лет, веры этим столпам науки и техники не стало ни на грош, но, скрепя сердце, им разрешили продолжать исследования. Авось и выплывет чего… Хотя несколько лишних пар рабочих рук на посадке картошки, которая в нынешних условиях вырастала ярко-голубого цвета, но зато размером с прежний ананас, были бы предпочтительнее.
— Скоро будем на месте. — Лихо нахмурилась, словно настраиваясь на что-то, требующее титанических усилий. — А там видно будет, насколько мы в этом мире с голой задницей… Или же не всё так плохо.
«Горыныч» проехал Садовое кольцо, оказавшись на Тверской.
— Почти приехали, — поведала блондинка. — Любит Лукавин сибаритствовать, спасу никакого нет. Я, конечно, понимаю, что с квадратными метрами в Первопрестольной нынче полный простор, но захапать себе целый особняк недалеко от Кремля — это, на мой целомудренный взгляд, несколько пошло. Ладно хоть толку от сего государственного мужа — в избытке. Но фамилии своей он соответствует на полную катушку, проходимец с понятием… А с другой стороны, если положительный вклад в общее дело есть, то вроде как и не проходимец вовсе. Ладно, сами всё увидите. Почти приехали.
…Толпа колыхалась недалеко от пересечения Тверской и Охотного Ряда немаленькое сборище народных масс: человек в триста. В нём резко выделялась группа людей в камуфляже, даже не самим камуфляжем, которым никого не удивишь, а осмысленностью движений, каким-то ясным пониманием невидимой экипажу «Горыныча» цели. Она вроде бы находилась в толпе и в то же время была как бы наособицу, словно вживлённый по необходимости в нужную среду обитания чужеродный организм. «Камуфляжники» были вооружены добротно, на совесть.
Помимо легко улавливаемой и объединяющей их всех целенаправленности, каждый имел нарукавную нашивку красного цвета с изображённым на ней символом, примерно похожим на половинку пятиконечной звезды. Несколько «полузвёздных» пробежали мимо внедорожника, определённо держа путь прочь от толпы, но это не смахивало на бегство, скорее на взятие улицы под контроль. Больно уж несуетливыми, деловитыми были рожи «камуфляжных», вне всякого сомнения действующих по чёткому плану.
— Сверни-ка направо. — Лихо вдруг стала другой,  словно почуявшей опасность матёрой зверюгой. — Давай-давай, Алмазик, естественно, без дёрганий. Не нравится мне это скопление решительно настроенных личностей, с хорошими дыроделами в опытных ручонках. Где-то я эти нашивочки видела, не могу вспомнить где…
Алмаз неторопливо повернул руль, сворачивая на первом же перекрёстке, не доехав до толпы метров сто пятьдесят. Прокатил примерно столько же, остановился. Все уставились на что-то кумекающую Лихо. Через полминуты она обвела всех взглядом, в котором не было ничего ободряющего. Скорее наоборот.
— Делаем так, — твёрдо сказала блондинка. — Книжник с Алмазом идут прощупать почву. Я с Шатуном — остаюсь здесь. Есть у меня стойкое подозрение, что никакой аудиенции нам не светит. Ни сегодня, ни вообще. Но надо убедиться основательно,  чтобы ни малейших сомнений…
Она ещё раз посмотрела на друзей. Алмаз остался бесстрастным, Книжник же всем видом выражал готовность пойти и разузнать всё обо всех в радиусе десяти километров.
— Алмаз, присматривай за этим романтиком. — Лихо поглядела на очкарика жёстко, и тот слегка умерил пыл. — Ваше дело — ходить, нос совать куда сможете. Вопросов лишних не задавайте. Я бы сама с превеликим удовольствием прогулялась… Только боюсь, если мои выводы верны, может получиться сущее непотребство, с пальбой и догонялками. Вернётесь — доложите. Всё понятно?
— Сделаем, — кивнул Алмаз, выбираясь из машины. — Пошли, книгочей.
Они прогулочным шагом вышли из-за угла, направившись к уже несколько разросшейся толпе, и начали сливаться с массами. Что не составило труда; в сборище преимущественно находились лица сильного пола, возрастом от сорока годочков и выше. Лихо и вправду выделялась бы здесь, как фламинго среди ястребов.
— Смотри, — шепнул Алмаз Книжнику. — Во все глаза. Языком не мели и от меня ни шагу. Понял?
Очкарик кивнул. В глазах у него, не до конца притушенный стальными интонациями Лихо, горел огонёк идущей по следу гончей.
— Что случилось? Чего случилось-то? — Алмаз расчетливо проталкивался через толпу, стараясь обходить стороной людей с красными нашивками и пробираясь туда, где были слышны голоса, способные дать хоть какое-то понимание ситуации. Книжник шёл за ним, вертя головой во все стороны, закачивая  информацию.
— Что случилось, мужики? Что за переполох? — Алмаз остановился возле двух персонажей, только что оживлённо обсуждавших что-то и замолкших при приближении незнакомцев. — Я, бля, с земляком договорился здесь через пять минут пересечься. Прихожу, а тут такой аншлаг. Что стряслось-то?
Вид у него был до упора простецкий, располагающий к себе. Он глядел на стоящих напротив него людей, терпеливо ожидая ответа. Высокий, чем-то похожий на филина мужик раскрыл рот, вне всякого сомнения собираясь что-то ответить, но в этот момент ситуация поменялась.
Дверь находящегося неподалёку особнячка резко открылась. Из неё, в сопровождении нескольких вооружённых, впечатляюще, даже по меркам Алмаза, выглядящих субъектов вышел человек среднего роста, шагающий размашисто, упруго. Лицо у него было резким, властным, в грубоватых чертах проглядывало что-то хищное.
Но дело даже не в походке или тонких, изогнутых в довольной усмешке губах. У человека было лицо победителя.  Такие выражения бывают у людей, только что одержавших важную победу, к которой они шли не один день.
Лёгкий ропот, ползающий по толпе, молниеносно смолк одновременно с появлением нового действующего лица. Книжник повернулся в сторону вышедшего на улицу, намертво схватывая подробности, штришки… Поджарый, левша, короткая стрижка, левая штанина забрызгана кровью чуть ниже колена.
— Крыса! Пидор! — Из толпы вдруг выскочил растрёпанный человек, направляющийся прямо к победителю. — Да я тебя…
Хищнолицый, чуть сбившись с темпа, поднял руку. В руке, как успел заметить Алмаз, находилась отличнейшая полуавтоматическая машинка фирмы «Вальтер» для вправления или же для выбивания (в зависимости от обстоятельств) мозгов. Пистолет коротко тявкнул, и растрёпанный получил пулю в голову, кулем свалившись на асфальт.
— Есть ещё желающие? — с какой-то беззаботной веселостью поинтересовался победитель, нацелившись в толпу. — Ну изъявляйте пожелания. Сегодня последний день, когда можно. Завтра все плюрализмы отменяются. Дошло?!
В его голосе заплескался раскалённый металл, и народ частично попятился, Алмаз явственно почуял волну страха и неуверенности, исходящую от людей. Бойцы с красными нашивками отделились от толпы и теперь стояли, держа автоматы на изготовку. То, что они будут стрелять при самом мизерном намёке на сопротивление, не вызывало у Алмаза ни единого сомнения.
— Разойдись! — скомандовал победитель, не опуская руку с пистолетом. — Расходитесь, граждане! Жизнь продолжается, пускай и немного по другим правилам.
Толпа начала рассеиваться, хищнолицый смотрел на этот исход со снисходительной улыбкой человека, нисколько не сомневавшегося, что так оно и будет. Алмаз потянул Книжника за рукав.
— Пойдём, здесь больше ловить нечего. Кроме пули…
Они направились туда, откуда пришли.
…Когда Книжник и Алмаз скрылись за углом дома, Лихо пересела за руль, не выключая двигателя. Предчувствия, сидящие у неё в душе, были самыми скверными. Но, за неимением достоверных данных, крохотнейшая надежда ещё теплилась. Оставалось лишь дождаться ушедших друзей, чтобы окончательно расставить все точки над «ё».
Звук выстрела раздался спустя несколько минут после того, как Алмаз с Книжником ушли на разведку. Шатун напрягся и вопросительно посмотрел на Лихо. Та отрицательно мотнула головой. «Сидим и ждём». Точка.
Дверь в подъезд, находящийся прямо напротив припаркованного «Горыныча», распахнулась, выпуская двух одетых в камуфляж субъектов, с точно такими же нарукавными нашивками с половинкой звезды. Каждый имел при себе последыша снайперской винтовки «СВ-98». Который в новой реинкарнации носил задорное имечко «Кусака». Вид у обоих «полузвёздных» был донельзя довольным, как у людей, избежавших большой стычки со стрельбой.
Они прошли мимо внедорожника, Лихо краем глаза ухватила выражение одного из них, мгновенно напряглась, уловив какую-то несообразность происходящего. Через секунду она поняла, в чём дело.
Один из парочки её наверняка знал и сейчас пытался скрыть гримасу нешуточного удивления, сменяющегося тревожной озабоченностью. Ещё через секунду Лихо вспомнила, где и при каких обстоятельствах они встречались.
— Вяжем, быстро! — почти не разжимая губ, процедила она, будучи уверенной, что Шатун её услышит. — Только не зажмурь, Шатунчик, я тебя умоляю… Особенно вон того, носатого.
— Эй, мужики! — Мигом врубившийся в новую вводную громила нарочито неуклюже начал выгружать свои габаритные телеса из «Горыныча». — А что больше — Солнце или Луна?
Двое, не ожидавшие такого вопроса, застыли с идиотскими гримасами. Через долю секунды только что находящийся в шести-семи шагах от них Шатун был уже рядом.
Что-то неразличимо мелькнуло в воздухе, раздался звук удара, и один из снайперов осел на тротуар, полностью выпав из реальности. Второй даже не успел понять, что всё очень грустно. Громила без всяких витиеватостей, вроде удара пяткой с разворота, шарахнул его кулачищем в лоб. Нокаут.
Спустя четверть минуты вырубленный пленник лежал на заднем сиденье «Горыныча», пребывая в счастливом неведении относительно своего нового положения. Ещё через полминуты из-за угла показались Книжник с Алмазом, тотчас прибавившие шагу, как только узрели Шатуна, волокущего второго потерпевшего в проход между домами.
— Уматываем! — Понимая экстренность ситуации, все сноровисто попрыгали в «Горыныча», и Лихо тронулась с места, держа курс на удаление от места происшествия.
— А это кто? — Книжник с удивлением покосился на их гостя. — Заложник, что ли?
— Почти. — Лихо гнала внедорожник дальше от центра, выбирая местечко побезлюдней. — Если бы Шатун его не уговорил составить нам компанию на некоторое время, то он бы нас всех через пару минут заложил в лучшем виде. Так что ты, Книжник, можно сказать, в самое яблочко угодил, того не ведая…
— И что нам с ним делать теперь? — Очкарик никак не мог угомониться. — Допрашивать? Пытать будем? А можно я?
— Чего — пытать? — Вся троица синхронно хмыкнула, представив Книжника в роли начинающего злыдня. — А ты умеешь?
— Ну… — замялся Книжник. — Теоретически…
— Я подумаю. — Лихо кивнула, не дрогнув ни единым мускулом. — Расскажите лучше, что вы там увидели. О деталях я не беспокоюсь, ты, Книжник, главное, не присочини ничего. Теоретически.
Очкарик начал выкладывать всё, что он успел загрузить на свой «винчестер». Лихо внимательно слушала, не задавая вопросов. Книжник закончил повествование, и блондинка резко погрустнела.
— Допрыгался, старый хитрован… Доигрался в космополита. Говорили ему — гнильё надо выпалывать. Не послушал, зря. Растерял хватку Лукавин. Как некстати-то это всё. Не завтра, не на полусуток попозже… Ч-чёрт!
Она свернула во двор, выглядящий достаточно заброшенным и пустынным, чудно подходящим для беседы по душам. Учитывая то, что один из участников предстоящего мероприятия постарается всячески саботировать готовящийся диалог. Оглянулась на всё ещё пребывающего в беспамятстве обладателя красной нашивки.
— Шатун, я тебя, конечно, уважаю как человека, почти всегда знающего меру. Но очень сильно надеюсь, что сейчас не тот случай, когда чувство меры тебе по каким-то неведомым причинам отказало. Скажи, что мои сомнения беспочвенны.
— Да всё в ёлочку, Лихо, — пробасил Шатун. — Вон, гляди, очухивается…
Пленный и в самом деле зашевелился, приходя в себя. Громила внимательно следил за ним, готовый вмешаться при острой необходимости.
— Ну что? — задумчиво протянула Лихо, разглядывая «заложника». — Потрындим задушевно? Надеюсь, что мужчина не страдает косноязычием, и мы получим нужную информацию быстро и в полном объёме… Приступим?

Глава восьмая

Пленник уже пришёл в себя, озираясь по сторонам, с особой опаской косясь на сидящего в полуметре от него Шатуна. Громила обаятельно улыбнулся ему и хрустнул костяшками пальцев.
— Шатун, ты ещё ему щелбана дай, для полной кондиции, — усугубила Лихо. — Только не увлекайся. А не то получится, как тогда с Базилио. Был Базилио полноценным членом общества, да стал сущим дебилом. Как ещё выжил, сама до сих пор удивляюсь…
Громила с людоедской ухмылкой поднял правую руку, примериваясь влепить чуть повыше переносицы. «Заложник» уже откровенно шарахнулся от него, вжимаясь спиной в сиденье.
— Остановите его!
— Проняло мужчину, — прокомментировала Лихо, наблюдая за метаниями пленника. — Тормозни, Шатун. Судя по искренности выражаемых эмоций, клиент с чистой совестью готов идти на вербальный контакт. Так ведь?
Пленник кивнул.
— А ведь ты, плесень, даже и не спросишь — что нам надо? — Блондинка посмотрела ему прямо в глаза. — Плюсуем сюда твою реакцию, которую я, к моему превеликому облегчению, засекла там, откуда мы тебя увезли. И наклёвывается у нас логический вывод. Ты меня помнишь. Так ведь? Ну польсти тётеньке, кивни старательно.
Тот снова кивнул, ещё раз огляделся. Пока ещё не затравленно, но уже без чёткой надежды на какой-либо либеральный исход встречи.
— Помнишь, сучара. Ещё бы — такие оплеухи из памяти не скоро стираются. Тем более что прошло всего-то месяцев пять. Ах, как я тебе тогда звезданула… Приятно вспомнить.
Пленника слегка перекосило, но он тут же справился с эмоциями, потух лицом. В отличие от Лихо, те самые воспоминания, на которые она в данный момент упирала, не приносили ему никакого душевного равновесия.
— Значитца, так… — Тон Лихо стал насквозь скучным и в то же время — до предела деловым. — Я сейчас начну внедряться в дебри сложных жизненных взаимоотношений ваших политических мэтров, а ты будешь меня контролировать и подправлять, если где какая неточность проскользнёт. Усёк, выкидыш? Только учти: я любую лажу просекаю без вариантов. Где сфальшивишь — там я отмашечку дам, и Шатун тебя подкорректирует, чтобы ты не заблуждался по поводу того, что ты тут самый хитрозадый. День у нас и так не задался, с вашей же подачи, так что в твоих интересах сотрудничать пламенно и чутко. И не злить никого из присутствующих. А то, честно говоря, я девушка вполне мирная, да и эти двое — тоже не любят с утречка кожу сдирать с первого попавшегося. А вот этот сударик — сущий инквизитор, ему только дай взять кого-нибудь за прямую кишку, да пассатижами, да сделать широкий жест…
Она кивнула в сторону Книжника, моментально принявшего самый кровожадный вид. Пленник отшатнулся подальше от очкарика, поближе к Шатуну.
— Я же говорила, — сделав вид, будто узрела нечто привычное до безобразия, продолжила Лихо. — А у него, ко всему прочему, ещё и обострение бывает после таких ночей, как прошедшая. Так что смотри мне — испражняйся дочиста, насухую. Тебе прощение ещё ой как заслужить надо. С Лукавиным всё — амба? Списали?
Она посмотрела на покрывшегося крупными каплями пота «заложника», часто закивавшего головой. Щёлкнула пальцами, подталкивая к диалогу.
— И Газурова тоже. — Пленник торопливо сглотнул, вне всякого сомнения, засевший от свалившихся на него впечатлений комок в горле. — И Туршина с Жаровым. И Ружанского. Всех кончили.
— Я в полном умилении от того, как мы слились в едином порыве, устанавливая истину, — сказала Лихо, но в глазах у неё колыхалось подобие непонятной печали. — И ведь не соврал, ни полсловечка. Продолжай в том же духе. А запевалой в вашем весёлом кружке путчистов, как я понимаю, Муринов? Волевой мужчина с большими амбициями. Которому поперёк организма все царящие вольности и ненужные, как ему мнится, отпущения грехов. Диктатуры ему подавай. Во главе с собой, обожаемым. Ну?!
— Он самый. — «Заложник» нервно дёрнул кадыком. — Всё верно.
— Да, вот такая я умная, и вдобавок красивая. Жалко, что это делу уже не поможет. Не по-мо-жет…
Лихо задумчиво побарабанила пальцами по обивке сиденья.
— А Муринов не боится, что ему после доброкачественного жертвенного танца, вместо кресла диктатора, достанется в сраку что-нибудь эдакое, никаким местом в неё не лезущее, однако ж бесцеремонно загнанное до упора? Я так понимаю, что без Кривенкина там не обошлось…
— Не знаю, нас в такие детали не посвящали. — Пленник усердно помотал головой. — Моё дело было — обеспечить огневое прикрытие в обозначенном секторе. Больше ничего. Отбой дали — значит, всё прошло идеально. Остальное меня не интересует.
— И опять не врёшь, — вздохнула Лихо. — Что ж мне с тобой делать-то теперь? И вроде хулить тебя не за что. И Книжника расстраивать неохота. Дилемма, чтоб её…
На лице пленника отражались нешуточные внутренние терзания. Сказать, что он бросал на Лихо умоляющие взгляды, — значит максимально преуменьшить накал страстей.
— И что это я такая добрая? — Блондинка снова вздохнула. — Придётся Книжнику сегодня без практики остаться. Стерпишь, Книжник?
Судя по взгляду последнего, он был несколько разочарован. Правда, исключительно тем, что театр масок на сегодня закрыл гастроли. Но виду не подал.
— Ладно, — благосклонно кивнула Лихо. — Книжник, можешь ему… Да не щитовидную железу до колена растянуть, что ты прямо как не знаю кто. Двинь по витрине, оставь сувенир на память. Тем более что заслужил он его одним только участием во всей этой сучьей канители. Пусть считает, что легко отделался. Тем паче что так оно и есть…
Очкарик старательно прицелился и неумело двинул «заложника» в нос.
— Что-то ты сегодня не в ударе, — делано выпучила глаза Лихо. — Может, Шатуну передоверить столь деликатное дело? Обычно нам всем за тобой ловить нечего, а тут такой конфуз. Книжник, Книжник…
Очкарик обиженно посмотрел на неё, но ничего не ответил.
— Ладно, разговор по душам можно считать состоявшимся безо всяких эксцессов. — Блондинка повернула ключ в замке зажигания. — Шатун, выпроводи клиента из салона, и повежливее.
Она незаметно от пленника подмигнула громиле, он сгрёб незадачливого собеседника Лихо за шиворот и потащил наружу. Тот вяло трепыхался, не веря в своё счастье. Шатун выволок его из кабины и без фанатизма тюкнул кулачищем по темечку. «Заложник» закатил глазки и мягко осел на землю, во второй раз за сегодняшнее утро выпав из реального мира. Шатун залез обратно в «Горыныча», и Лихо неспешно повела машину прочь.
— Я так понимаю, что мы с четверть часа назад стали свидетелями переворота, — подытожил Алмаз. — В результате которого наша заначка на помощь со стороны была самым хамским образом изничтожена человеком по фамилии Муринов. С чьей-то там ещё подмогой, но не суть важно. Точно?
— Точно, Алмазик, — задумчиво сказал Лихо. — Самый настоящий переворот, он же — путч. Хотя, если вдуматься, путч получается какой-то половинчатый, скорее даже не путч, а финт ушами. Надо признаться — чудесный такой финт, воздушные волны от которого наломают немало дров. Точнее — не наломают, если мы спустим деактиватор в ближайший унитаз и пойдём пропивать «Горыныча», забив на всё и вся.
— Не имею такого желания, — металлическим голосом отчеканил Книжник, гордо вздёрнув подбородок. — Абсолютно.
— Ну, я уже высказывалась по поводу несомненного успеха нашей миссии, когда рядом такие титаны духа. — Лихо держала путь в сторону «Трёх вокзалов». — Могу заверить, что мои моральные принципы остались без перекосов. А что касается путча — выглядит это примерно так. Кривенкин — формальный глава сего населённого пункта, Муринов — тёмная лошадка, которую, сдаётся мне, хитрый жук Кривенкин так же втёмную и разыграл. А пятёрка государственных мужей с фамилиями Лукавин, Газуров, Туршин, Жаров и Ружанский, ныне, как я уже точно убеждена, ставшая для нас вечной памятью, — ближайшее окружение Кривенкина. И с некоторых пор — тайная оппозиция.
— Я всегда подозревал тебя в предрасположенности к антигосударственному образу мыслей, — иронично сказал Алмаз. — Теперь у меня есть неопровержимые доказательства. Общение с оппозицией, надо же…
— Смейся… Короче — Кривенкин ручками Муринова убирает «могучую кучку», которая, кстати, сама собиралась забацать нечто приближённое к этому. В самом ближайшем будущем. Но, как уже всем ясно, не успели. Не знаю, что там наобещал Кривенкин Муринову: то ли добровольное освобождение трона в связи с накопленной усталостью и осознанием того, что у него, наконец, появился достойный преемник, то ли ещё что…
— А что, Муринову было не с руки подсуетиться самому, безо всякого благословления Кривенкина? — подключился к разговору Шатун. — Чих-пых — и в дамки…
— Вот тут уже на сцену выходят моральные аспекты и прочая лабуда. — Лихо невесело поморщилась. — Не знаю, что там у Муринова с головушкой, но хочется ему на трон взойти законно.  Не сорвиголовой, у которого вдруг оказалось под рукой достаточно ресурсов, чтобы узурпировать власть, а именно законно.  Без всяческих условностей и шероховатостей. Такой вот у человека бзик. А Кривенкин вроде бы как согласился уступить — пардон — передать на законных основаниях местечко, но в обмен на некоторую услугу со стороны будущего претендента на трон. В итоге мы имеем: отсутствие оппозиции — раз; преогромную вероятность того, что Муринов вместо желанного скипетра с державой получит девять грамм в лобную кость, — два; и мудрого государственного мужа Кривенкина, спасителя златоглавой от посягателя на устоявшийся образ жизни Муринова — три. А Муринов — вот злодей — лишил жизни выдающихся людей современности, сослуживших пытающейся выжить в непростых реалиях столице неоценимую службу.
— А если Муринов всё же займёт место на троне? — спросил Книжник. — А вдруг?
— Вообще-то он производил впечатление не самого придурковатого индивидуума, — заметил Алмаз. — Отнюдь…
— Кривенкин, если верить Лукавину, — тоже не из собачьего дерьма в песочнице слеплен. Если дело дошло до той точки, свидетелями которой мы сегодня стали, — значит, он держит руку на пульсе. Девяносто девять процентов, что так оно и есть. Сволочь, конечно, первостатейная, — но мозги выдающиеся, кто бы спорил…
— А всё же, если предположить другое развитие событий? — упорствовал Книжник.
— Честно?
— Естественно.
— А если честно, — сказала Лихо, — то мне целиком и полностью наплевать. Потому что ни с Муриновым, ни с Кривенкиным я не стану иметь дело. Лукавин со товарищи — тоже были далеко не бессребреники и альтруисты, но они в большинстве своём хоть делали что-то для всех,  а не давились в одно жало. И надо сказать — немало делали. Так уж получилось, что эта паскуда Кривенкин оказался на самом  верху, и с ним приходилось считаться. Давно надо было эту гниль выполоть, пока у Муринова крылышки не окрепли. Так что нет у нас теперь никакой помощи. Придётся самим, граждане, всё самим…
— Что такое «охренеть», и как с этим уживаться, — вздохнул Алмаз. — А с этим гавриком, который был так мил в приватной беседе, я так врубаюсь, ты уже где-то сталкивалась? И чует моё сердце — не при самых позитивных обстоятельствах.
— Да уж, отоварила я его тогда знатно, — улыбнулась Лихо, прибавляя скорости. — Мы тогда как раз с Андреичем у Лукавина гостили. А Муринов со своими гаврошами припёрся деловые контакты налаживать, свою политическую платформу в полном великолепии предъявить. Слово за слово, возник политический конфликт. Деловое общение застопорилось наглухо, началась ни фига не творческая дискуссия по поводу кардинальных перемен в обществе. По итогам которой пришлось господина кандидата в диктаторы вместе со свитой совокупными усилиями выкидывать вверх тормашками на Тверскую. Мне вот этот кадр и попался.
— Судя по его лицу, это короткое знакомство очень сильно запало ему в душу, — коротко хохотнул Шатун. — Сильнее некуда.
— А господин Муринов, я так понимаю, вряд ли бы нашёл в себе силы, чтобы простить такой пассаж, — хмыкнул Алмаз. — И если бы Шатун любезно не пригласил того хмыря на диалог, то сейчас бы за нами по всей Первопрестольной гонялись ухари потенциального диктатора. Даже не за то, что битая морда, — это очень обидно. А за то, что мы с некоторой долей вероятности могли оказаться людьми из команды Лукавина. Вследствие чего представляем собой опасность, грозя сорвать вроде бы успешно воплощённый в жизнь план.
— А где уверенность, что находящиеся в подчинении у Муринова люди после возможного его устранения будут служить Кривенкину, а не снесут ему голову, поставив во главе кого-нибудь из своих? — Книжник удивлённо поглядел на Лихо. — Ведь прав тот, кто в конечном итоге остался в живых. Не так ли?
— Ага, — согласилась Лихо. — Только ты, как человек, прочитавший книг больше, чем мы втроём настругали кровохлёбов, должен знать, что ситуацию под контроль могут взять только личности.  А вот с личностями в данном раскладе как раз проблема. Нема, как сказало известное историческое лицо, матёрых человечищ, или как там правильно… Если не будет вожака — то останется только стадо, которое потеряет чёткий ориентир. Неважно, будет это грабёж соседних угодий или же форсированное строительство нового социального строя. А личностей этих осталось ровным счётом две. Кривенкин и Муринов. Слабо утешает только одно. Возможно, после последних перемен Кривенкин слегка задумается и начнёт делать что-то для социума, а не только для себя.
— А почему тогда Лукавин с остальными не ударили первыми? — не унимался Книжник. — Хуже бы не было наверняка.
— Не было бы, — согласилась Лихо. — Только вот есть одна заковырина, сыгравшая глобальную роль в этой истории. Лукавин со своими реформаторами — люди, как бы помягче сказать, не совсем соответствующие этим ролям. Умные — да. Но тут всё-таки требуется наличие некоторых качеств, которых у них никогда не наблюдалось. Они бы смогли выпихнуть Кривенкина на покой, возможно даже вечный. Но для этого им нужно было дойти до какого-то предела, до точки невозврата. Им попросту не дали времени. Муринов тогда пытался намекать на помощь, при условии, что наверху  будет красоваться его историческая личность. Не договорились, конечно же… Если бы договорились, не пришлось бы нам сегодня делать то, что сейчас делаем. Но — уж как сложилось…
— А нас из города-то выпустят? — поинтересовался Шатун. — Коль пошла такая чехарда… Остановят где-нибудь на окраине и шарахнут из чего-нибудь тяжеловесного, чего даже «Горыныч» не переварит. Не опасаешься?
— Вот чего не боюсь — так этого. Собственно, сегодняшняя делёжка власти — это верхушечные игрища. Не будут они объявлять сегодня чрезвычайного положения, чтоб мне так жить. Если Муринов действительно пошерудит у Кривенкина в нежном месте куском арматурины — тогда, скорее всего, с завтрашнего дня начнётся усиление, переформирование и прочие забавы путчистов. Пока он думает, или хотя бы предполагает, что Кривенкин поступит с ним по-джентльменски, — он будет играть по правилам. Если же Кривенкин до конца проведёт свою партию — то ничего не будет вообще.  Поправьте меня, если я где-то нафантазировала.
— Да нет, ничего невероятного, — признался Алмаз, и Книжник с Шатуном молча кивнули, соглашаясь с выводом. — Разве что стоит допустить дохленькую вероятность того, что у них что-то пойдёт не так и начнётся кавардак с повсеместным применением огнестрельного…
— Вероятность всегда есть. Вот если она вдруг выпрыгнет, как бесёнок из коробочки, тогда и приспосабливаться будем. Я хоть девушка и не совсем бесталанная, но всё предусмотреть не могу. Поживём — увидим.
Ей никто не ответил. Блондинка не стала переспрашивать, прекрасно понимая, что услышана и понята в полном объеме. «Горыныч» мчал через утреннюю столицу.
— Короче, господа подельнички. — Лихо выгнала заползшее в салон внедорожника молчание. — План у нас такой. Запастись жратвой и горючкой в путь-дороженьку. Притворяясь туристами или кем ещё там: Книжник, придумай — ты у нас самый информационно подкованный… Сама знаю, что туристов здесь уже двадцать пять годочков, как не водится, можете не ржать во весь голос. Можем, кстати, задвигать, что у нас с Книжником медовый месяц. А Алмаз с Шатуном — свидетели. Ну вот так вот получилось, что не свидетель и свидетельница: что поделаешь… Допустим, потому — что мама Алмаза ждала девочку, а родился вот такой ворошиловский стрелок, помноженный на что-то невероятное. Если смотреть на проблему с этой точки зрения — вроде бы как и всё на своих местах. Относительно, конечно же…
— Тьфу на тебя! — беззлобно сказал Алмаз, глядя на гогочущего Шатуна. — Мне вот страшно интересно, кто бы из тебя получился, не произойди в нашей реальности такого бардака, как Сдвиг. Небось учительницей младших классов была бы. Или этой, как её — в самолётах обслуживают… Книжник, напомни.
— Стюардессой.
— Во-во — стерводессой, — просиял Алмаз. — Словечко, каюсь, только что сам сочинил, но ведь твою подлинную сущность, иногда всё же проглядывающую сквозь маску пай-девочки, отражает полностью.
— Один — один, — заметила блондинка под дружный смех троицы. — Матч будет продолжен при наступлении первой же подходящей ситуации. Алмаз, ты же знаешь — я никогда не проигрываю. Так что ты сильно рискуешь.
— Всё-таки я рискну. Должно же хоть когда-то повезти!
— Дуракам, бывает, везёт…
— Два — один, пожалуй, — хмыкнул Алмаз. — Следующий ход — мой. Буду бить ласково, но по самым болевым точкам.
— Договорились.
Столичная жизнь шла своим чередом. Площадь трёх вокзалов, в просторечии — «Трёшка», к которой подкатил «Горыныч», уже врубила активную жизнедеятельность на максимальные обороты. Являя собой причудливую помесь делового центра и глобальной барахолки. На которой любой платежеспособный обитатель этой планеты мог найти практически всё. Поезда здесь не ходили уже понятно с каких времен, а, после того как от Лужников осталась только воронка геометрически правильной формы с оплавленными краями и глубиной примерно в шесть-семь метров, вся торговая братия, по мере восстановления хоть какого-то подобия денежно-товарных отношений, облюбовала именно площадь трёх вокзалов.
— Власть может меняться хоть дюжину раз на неделе. — Лихо окинула взглядом великанскую толкучку. — Но она обязана соблюдать одно-единственное условие. Никогда не покушаться на «Трёшку». Иначе она обречена на поражение. И это так же верно, как то, что Книжник сейчас самозабвенно созерцает мою задницу. Хочешь, я тебе с «Трёшки» какую-нибудь сговорчивую мамзель притараканю? За твою «Гюрзу» она из тебя настоящего самца изваяет, с душой и страстью. А, Книжник?
Пунцовый очкарик сделал вид, что неотрывно любуется до сих пор идущими часами на главном фасаде Казанского вокзала.
— Ну не хочешь — как хочешь. — Лихо вышла из кабины внедорожника. — Слёзно уламывать не стану, это дело сугубо добровольное, и каждый сам за себя решает, когда ему и с кем ему… В общем, так, други мои. Расклад такой же, как и на Тверской. Только теперь мы с Шатуном по торговым рядам прогуляемся, а Алмаз с книгочеем стоят на страже личного имущества. «Трёшка» всё-таки — не консерватория. Колёса у «Горыныча» уведут за полминуты, только отвернись. Законы толкучки, ничего не попишешь. Пошли, Шатун.
Они направились к ближайшему торговому павильону средних размеров, украшенному довольно бездарно выполненной вывеской. Уведомлявшей любого, что данное заведение называется без претензии на оригинальность: «У Севы Есть Всё». Именно так — с большой буквы. Дверь, как и полагается, была нараспашку, призывая заходить и безраздельно окунаться в пучину приобретательства. Лихо зашла внутрь. Шатун остался на улице, краем глаза наблюдая сквозь мутноватое стекло за процессом общения блондинки и хозяина торговой точки.
— Чего изволите? — Обретающийся внутри тип лет шестидесяти, с бородой старика Хоттабыча и юркими глазками проныры, мигом сбросил с себя налёт сонливости. — Запчасти, шмотки, ещё кое-что по мелочи…
— Горючка, жратва и карта автомобильных дорог страны, — перечислила Лихо. — Нам идти дальше или же вывеска у входа некоторым образом отображает реальное положение вещей? А, Сева?
Торговец погрустнел.
— Консервов маленько наскребу. А так, вообще-то…
— Понятно, — констатировала блондинка. — Налицо все устаревшие финты для заманивания доверчивых покупателей. Советую добавить на вывеске слово «почти». «У Севы Есть Почти Всё».
Всегда будет наличествовать отмазка на тот эпизод, когда клиент попадётся крайне щепетильный в плане соблюдения обнародованных обязательств. Всегда можно будет развести ручками и с видом безграничного сожаления сообщить, что оригинал мумии Рамзеса или там философский камень были проданы перед его приходом. А потом уже предлагать консервы и прочие залежалости.
Обладатель джинновой растительности на физиономии внимал с видом вселенского раскаяния, но в глазах стояло непрошибаемое выражение: «Не учите меня торговать!» Лихо развернулась, собираясь уходить.
— Как выйдете, сверните направо, — в спину ей сообщил Сева, сопровождая реплику зевком средней продолжительности. — Метров двести пройдёте, до оранжевого павильона. Там ещё раз направо. Уткнётесь в двухэтажный серый ангар без названия. Спросите Ашота. Там всё будет. Только скажите, что вы от Севы.
— Благодарствую. — Лихо покинула павильон. — Гребём к Ашоту. Надеюсь, что тот минимум, который необходим нам для выживания, у него имеется. Иначе разочаруюсь в «Трёшке», к бениной маме…
До ангара добрались без труда, по пути отмахнувшись от пары сомнительных коммерческих предложений. Одна створка широких ворот была немного приоткрыта, и несколько шустрых личностей выносили небольшие картонные коробки, загружая их в припаркованный рядом с ангаром не первой молодости мини-вэн. Лихо неторопливо прошла внутрь. Шатун держался сзади — безымянный ангар выглядел солидно, и расслабляться не следовало. «Трёшка» всё-таки…
— Тебе кого, да? — Возникший на пути Лихо персонаж был самую малость старше её и таращился на блондинку чёрными навыкате глазами. — Жэнские трусы не продаём, да? И «Тампакс» тоже нэт. Ничего нэт. Пэрэучёт, да…
— Мне бы с Ашотом парой слов переброситься, — Лихо еле сдержалась, чтобы не сообщить, куда представитель южных народов мог бы засунуть себе отсутствующий в продаже «Тампакс». — Мы от Севы. Товар нужен.
— Какой Сэва? Нэ знаю никакого Сэву! — Он потянулся к плечу Лиха, намереваясь начать выталкивать из помещения. — Иди отсюда!
Блондинка поймала жилистое запястье в захват, сделала короткий поворот, чуть наклонилась. Абрек взвыл, подламываясь в коленях. Лихо держала его, не собираясь отпускать, но и не усиливая нажим. Черноглазый работник безымянного ангара стоял на карачках, выдавая такие перлы нецензурной словесности, что Лихо захотелось довести приём до финала. Но тогда бы это закончилось двойным переломом.
— Рот закрой. — Лихо всё же слегка усилила нажим, перекрывая поток брани. К ним уже спешили четверо субъектов, правда безоружные. При наличии тут Шатуна эта четвёрка никак не выглядела приличным сопротивлением.
— Ай, тихо, тихо! — Пузатый, чёрный, как грач, ростом чуть пониже Шатуна, персонаж выкатился откуда-то сбоку, успокаивающе размахивая руками. — Зачем кричим, зачем беспорядок делаем?
Четвёрка сразу сбавила темп, остановившись метрах в пяти от выразительно улыбающегося громилы, даже не думающего тянуться за тесаками. Судя по их лицам, появление толстяка их скорее обрадовало, чем огорчило.
— Что случилось, дорогая? — Толстяк встревоженно посмотрел на спокойно стоящую Лихо. — Зачем Арут на коленях стоит? Перед такой красивой женщиной не устоял, да?
— Трусы мне продавать не хочет, — Блондинка задумчиво смерила взглядом вновь прибывшего. — А как прожить простой русской бабе без нижнего белья в суровом, изменчивом мире? И с Ашотом тоже знакомить не хочет. И вообще — ведёт себя очень невежливо. Очень.
— Я Ашот, — с достоинством ткнул себя пальцем в грудь толстяк. — Что хочешь, говори.
— Нас сюда отправил Сева. — Для полного понимания Лихо свободной рукой изобразила бороду до пояса. — Сказал, что у тебя есть то, что нам надо.
— А вы не от Занозы? — Ашот произнёс это будничным тоном, но Лихо уловила в его голосе скрытое напряжение. — Нет?
— Мы — сами по себе. Нам нужны горючка, еда и карта автомобильных дорог страны, — терпеливо разъяснила блондинка. — Платить будем стволами. Рабочими, боекомплекты прилагаются. Договоримся? Или есть какие-то сложности?
— Какие сложности?! — расцвёл Ашот и нетерпеливо замахал руками на застывшую в ожидании какого-либо поворота ситуации четвёрку. — Идите, работайте! Дорогая, красивая, Арута отпусти, пожалуйста. Он больше так себя вести не будет, слово Ашота Татуляна. Я ему сам потом расскажу, как себя с людьми вести надо. Он здесь недавно, ещё не освоился как следует. Отпусти, очень прошу.
Лихо ослабила захват, и черноглазый поднялся с колен, потирая пострадавшую руку.
— Трусы люблю чёрные, с кружевами, — поведала ему блондинка. — Панталоны не предлагать. Очень надеюсь на вашу сообразительность и расторопность. Нам бы очень не хотелось задерживаться у вас. Хотя люди здесь, как я уже непоколебимо успела понять, — на редкость душевные…
Арут убрался, подгоняемый укоризненно-отеческим взглядом Ашота.
— Не вините мальчика, — сказал толстяк. — Он хочет как лучше. Давайте лучше о деле поговорим…
— Дизель, литров двести пятьдесят. Сухие пайки, штук сорок. Вода в пластиковых бутылках. Карта автомобильных дорог России. Всё.
— Дизель есть, вода-еда — тоже. С картой придётся подождать с полчасика, пока Арут поищет. Сама понимаешь — сейчас не так, как раньше. Ездят мало, ездят недалеко. Если не секрет — далеко собрались?
— В Шамбалу. — Лихо посмотрела на него лучезарным взглядом. — К истокам Великого Знания и Перворожденной Мудрости. Хватит жить в грехе и невежестве. Хотите с нами?
— Спасибо, я как-нибудь тут, по старинке. Без прикосновений к истокам мироздания… — Ашот подозвал одного из подручных и отдал необходимые распоряжения. — Через полчаса всё будет готово. Чаю хотите?
— Нет, спасибо. — Лихо обернулась к неотвязно маячившему за её спиной Шатуну. — Сходи за нашими, пусть Алмаз «Горыныча» подгонит. Я тут подожду.
Громила покинул своды ангара. Ашот стоял рядом с Лихо, иногда поглядывая на наручный хронометр. Блондинка чётко улавливала исходящие от него волны тщательно скрываемой нервозности.
— Ждёте гостей?
— А? Что? — Толстяк скованно улыбнулся. — Да, должны клиенты подъехать… Запаздывают.
«А ведь ты, милый, брешешь, — Лихо по-прежнему продолжала смотреть на него взглядом „Мы едем в Шамбалу, Шамбалу, Шамбалу…“. — Как барон Мюнхгаузен, напропалую дрючащий на конюшне сивого мерина. Почему у тебя нервишки-то позвякивают, а, деловой?»
Прошло ещё минут пять. Уже виденные Лихо шустрые огольцы, до этого таскавшие картонные коробки, начали подносить к воротам ангара пластиковые канистры с горючкой. Ашот нервничал.
Лихо наблюдала.
Звук удара! Один из носильщиков, вышедший за ворота, спиной вперёд влетел в помещение, без сознания растянувшись на полу. Его лицо было разбито в кровь. Ашот встрепенулся, с невыразимой мукой в глазах глядя на входящих в ангар новых посетителей. Иссиня-чёрная щетина контрастно смотрелась на его мгновенно побелевшей физиономии.
Через четверть минуты в помещении стало гораздо больше народу. Восемь человек, из которых ни один не пришёлся Лихо по душе, рассредоточились по ангару, выставив напоказ целую коллекцию разнокалиберного оружия. К Ашоту расхлябанной походочкой двинулся один из гостей, поигрывающий жутким раритетом — «Тульским Токарева», он же — «ТТ».
— Ну чё, муфлон шелудивый… — Лексикон гостя не отличался изысканностью. Впрочем, он и сам выглядел не на миллион безвозвратно канувших в былое «баксов». Долговязый, будто бы скособоченный на левый бок. Жёсткая, блуждающая по губам ухмылочка. Лягушачьи черты лица. Редкие волосы, водянистые, бесцветные глаза. И расширенные во всю радужку зрачки. — Ну чё, козлина… — Долговязый подошёл вплотную и упер дуло «ТТ» в лоб Ашоту.
Лихо, стараясь не производить лишних движений, смотрела, как его палец выбивает чечётку на спусковом крючке.
— Ну чё, барбос вонючий… — Несомненно, «вмазанный» какой-то дрянью, он начинал фразу и замолкал, то ли забывая, что хотел сказать дальше, то ли просто так было надо. — Ну чё, хомячок сортирный… — Долговязый наконец-то совершил вербальный прорыв. — Ты подумал? Или мне надо тебе помочь? Например, мозги твои вот этой штукой на пол извлечь, чтобы они проветрились и смогли работать в правильном направлении… Не слышу!
Ашот застыл, как изваяние, закатив глаза кверху и глядя на пистолетное дуло, упершееся ему чуть повыше переносицы.
— Не слышу! — рявкнул долговязый и, убрав пистолет от его головы, ударил его рукояткой по носу. Раздался хруст, и пронзительно взвизгнувший торговец схватился за лицо.
— Стоять, жопой не дрыгать, — оскалился наркоман. — Не дрыгайся, я сказал. Кончу, на хрен.
За воротами ангара послышался звук подъезжающей машины. Долговязый обернулся, кивнул двум мордоворотам из семёрки.
— Рубанок, Пичуга! Гляньте, кто там припёрся. Скажите — лавочка закрыта по техническим причинам. Будут шуршать поперёк — дайте по почкам. Делайте, живо…
Парочка отправилась за ворота. Лихо, примерно догадывающаяся, что может произойти в самое ближайшее время, сконцентрировала своё внимание на главаре.
— Ну чё, конь дряблый… — Долговязый недолго полюбовался на плоды своих усилий и похлопал торговца по щеке дулом пистолета. — Я смотрю, у нас с тобой человеческого разговора не получ…
— Уважаемые, я бы желал приобрести крупную партию дырок от бубликов. — У входа в ангар стоял Алмаз, искательно оглядывающийся вокруг, и физиономия у него была самая безобиднейшая. — Желательно сразу пять контейнеров. И поставьте их красиво: три — слева и два — справа. Особенно красиво должны стоять те, что слева. Есть такая возможность?
— Чё? — Вожак восьмёрки, которая, как стойко подозревала Лихо, превратилась уже в шестёрку, недоумённо повернулся назад. — Какие дырки?
— Вот такие, — Алмаз шагнул в сторону, сделав артистический взмах обеими руками за спину, и в каждой появилось по пистолету. Раздача дырок!
Алмаз ещё только заканчивал свой коронный трюк под названием «Ловкость рук и два ствола», а Шатун уже ворвался в ангар, следуя озвученному Алмазом раскладу и начиная работать с левой тройкой. Одного перевернуло и унесло в сторону, крепенько приложив о сложенные штабелем ящики. Ящики, вопреки всем киношным канонам, и не подумали разлетаться в разные стороны, недрогнувшей массой встретив ударившееся в них тело. Тело кратко вякнуло-ёкнуло, соприкоснувшись с ними, и обездвиженной кучкой биомассы сползло на пол. Следующие двое, кажется успевшие понять, что происходит нечто, не вписанное в сценарий, начали реагировать. Получилось, честно говоря, отвратительно, то есть — не получилось вообще. «Калашников» в руках одного из них вдруг, против воли владельца, описал неширокую дугу, и приклад с приятным хрустом въехал в нижнюю челюсть хозяина. Естественно, сворачивая её на сторону совершенно непотребным образом. После чего травмированного согнуло вдвое, как будто ему со всей дури дали в брюхо кулаком. Собственно, так оно и было.
В глазах у третьего полностью оформилась мысль, что надо бы как-то попытаться остановить надвигающуюся катастрофу. Но, в отличие от него, Шатун не думал, а делал. Третий представитель криминального мира столицы просто грянулся лицом об пол, словно получив убойнейший подзатыльник, сбивший его с ног. Минус три!
Алмаз закончил чуть быстрее Шатуна и стоял, чутко ловя любое постороннее движение. Его двойка только начинала скулить, держа на весу простреленные кисти обеих рук и имея по пуле в бедре правой ноги. Разбитое выстрелами личное оружие потерпевших валялось на полу никчёмными кучками металла и пластика. Минус пять!
Ашот, продолжающий прижимать ладони к пострадавшему носу, широко раскрытыми глазами созерцал картину свершившегося блицкрига.
— Мамай или там Аттила за то, чтобы такие ребята пополнили их славные ряды, много бы отдали, — сказала Лихо поучительным тоном, удерживая долговязого в донельзя неудобной для последнего позиции — правая рука вывернута так, что при малейшем желании блондинки могли хрустнуть сразу два сустава. — Золотом по весу — уж точно. Хорошие у меня напарнички? А, муфлон рыночный? Тебя где таким манерам общения учили? В прямой кишке дефективного хомячка?
Долговязый взвыл что-то угрожающее, и Лихо с гримаской вселенской грусти слегка довернула кисть. Её подопечный заорал так, что заложило уши.
— И что с тобой делать, ущербное создание? — вслух размышляла блондинка. — Ашоту тебя отдать на воспитание, что ли… А куда ты ему нужен такой, почти однорукий? Смешно даже…
Ашот смотрел на неё так, как будто ему предлагали за три минуты приручить свистопляску и научить её петь «Ах, мой милый Августин». Помотал головой, что-то неуверенно и невнятно пролепетав сквозь сомкнутые на носу ладони.
— Мне отдайте. — В ангар вошли ещё несколько человек, с оружием наготове. Лихо цепко посмотрела на говорившего — самого заурядного на вид мужчину лет сорока пяти. Только глаза у него были двумя кусочками вечной мерзлоты, которую для полного счастья заморозили в криогенной камере. Приятные такие, немигающие глаза, взгляд которых давал понять, что такому человеку лучше говорить только правду. И ничего, кроме оной.
Частный предприниматель Татулян при виде вошедших расцвел самым форменным образом. Лихо расслабилась, догадавшись по реакции Ашота, что, скорее всего, повторной раздачи дырок не состоится.
— Кирилл Глебович! — Торговец убрал руки с лица, предъявляя на всеобщее обозрение покорёженную личность. — Я уж думал, вы не приедете! А они заявились, а вас нет. Меня побили, работника моего искалечили. Звери, беспредельщики! Сделайте что-нибудь!
Человек с немигающим взглядом подошёл к стоящему на цыпочках долговязому и оглядел его с ног до головы. Перевёл взгляд на Лихо.
— С этим дебилом всё понятно. А позвольте полюбопытствовать — вы кто?
— А вы смеяться не будете?
— Не буду, — заверил её Кирилл Глебович. — Я вообще не расположен смеяться в присутствии людей, которые порвали кодлу Занозы, не особо запыхавшись.
— Я сюда трусы зашла приобрести, — заговорщицки сообщила ему Лихо. — Но даже померить не успела — верите, нет? Набежали какие-то буйные, начали хозяина этой милой лавочки пистолетом по лицу охаживать, даже толком не объяснили, чего им надо. Хорошо, что я не одна была. Представляете, какой стресс? — забегают, бьют, хорошо хоть не насилуют.
— А друзья, я так полагаю, — группа поддержки при примерке нижнего белья? — задумчиво покивал Кирилл Глебович. — Дело нужное, никто не спорит. А кроме трусов, ещё думали брать что-нибудь?
— Да так — по мелочи. Горючка, еда, водички в дорогу.
— Ашот! — Человек с немигающим взглядом повернулся к торговцу. — Отдашь этим людям то, на что договаривались, и не возьмёшь с них ничего. Понял?
— Понял, да! — встрепенулся Ашот. — А…
— Я на два месяца освобождаю тебя от платы. В качестве компенсации за моё опоздание. Если бы не этот сраный пост, откуда он взялся? Сроду его на этом месте не было…
Он в первый раз позволил себе проявление эмоций, но тут же погасил возникшее раздражение. Снова поглядел на Лихо.
— Да отпустите вы этого убогого. — Он дёрнул головой, и двое из его команды подскочили к долговязому, прибрав к рукам. — Недолго ты, Заноза, сидел у меня в заднице. А ведь я предлагал сработаться по-хорошему. М-муда-ак…
— Сука ты, Критик. — Долговязый поднял голову, расширенными зрачками ловя взгляд стоящего напротив него человека. — Да я тебя ещё в очко буду жахать…
Кирилл-Критик без замаха ткнул его большим пальцем в кадык. Заноза поперхнулся собственными словами и захрипел, пытаясь глотнуть воздуха. Следующий удар Критика расплющил долговязому нос.
— Убрать, — коротко бросил он.
Обмякшего Занозу потащили куда-то в глубь ангара. Туда же, спустя несколько секунд, подгоняемые красноречиво наставленными на них стволами, похромали способные держаться на ногах соратнички Занозы. Остальных потащил набежавший из укрытий персонал Татуляна.
Блондинка с друзьями проводила процессию равнодушным взглядом. Что случится с восьмёркой, как их будут «критиковать» дальше — не интересовало ни капли. Ну не свезло им, нарвались…
— Есть какие-то просьбы? — Критик без особых эмоций посмотрел на Лихо. — Я, как вы уже, наверное, сообразили, некоторым образом оказался обязан вам за оказанную помощь. Признаюсь честно — не люблю быть обязанным. Но хуже этого — прослыть человеком, который не способен адекватно отвечать на слова и поступки. Про меня никогда такого не говорили.
— Просьб нет. — Блондинка отрицательно покачала головой. — Сейчас дождёмся полного комплекта приобретённого и отчаливаем. Полагаю, наша помощь больше не понадобится.
— Как скажете. — Кирилл Глебович смотрел, по-прежнему не мигая. — Если что-то вдруг не устроит — обращайтесь сразу же, я буду здесь ещё какое-то время. Конечно, Заноза не тот субъект, который способен доставить безмерное количество крупных хлопот… Но согласитесь, что репутация, которую зарабатывают годами, требует постоянного подтверждения. А неприятность, могущая сегодня иметь место с человеком, который находится под моей опекой, негативно сказалась бы на репутации. Не смертельно, но неприятно. Примите мою благодарность. Если что — я здесь.
Он размеренным шагом отправился туда, куда увели и унесли поверженного противника. Шатун с Алмазом приблизились к блондинке.
— Вот так живёшь, по газонам не шляешься, законы чтишь, окурки — и те в отхожее место бросаешь. — Лихо легонько хмыкнула, глядя вслед авторитету. — А потом — бац! — и ты на стороне криминала, причём не самого мелкого. Как вам такой загиб? Угрызения совести наличествуют?
— Хрен дождёшься, — пробасил Шатун. — У меня эта самая совесть после Суровцев и Замурина атрофировалась до безобразия. С чёртом из одной плошки парашу хлебать буду, лишь бы Сдвига раком примостить половчее.
— Аналогично, — высказался Алмаз. — Идейно подписываюсь под предыдущей тирадой. Без дополнений и редактирования стиля.
— И чего это я с вами такая согласная? — насмешливо протянула Лихо. — Аж до последней запятой.
— А один их тех, что вышли нас со стеклорезом жизни учить, — мутант, однако, — вдруг сказал Шатун. — Гадом буду, мутант. И шустрый, гадёныш… Не шустрее меня, естественно, но расторопный. Не многовато ли их за последнее времечко развелось?
— Есть немного. — Лихо озадаченно почесала макушку. — Не могу сказать, что всё заполонили, но как-то странновато всё это выглядит… Понаехали, не иначе.
— Может, совпадение? — неуверенно предположил Алмаз. — Два — это ещё не дюжина. Если, конечно, среди тех, кого увели на ускоренное покаяние, найдутся ещё экземпляры, тогда — да, можно озадачиваться…
— А ты сходи, проверь, — посоветовала блондинка. — Скажи — так, мол, и так: есть у меня подозрение, что есть среди нас эдакие сограждане, которые нам, как вы понимаете, совсем не классово близкие… Что, не хочешь? Ну и не надо…
— Все равно — как-то настораживает.
— Да уж, поводов для оптимизма не наблюдаю. — Лихо проводила взглядом очередного «шныря», волокущего к воротам канистру с горючкой. — Но и поводов для преждевременной тревоги — тоже. Ну мутант. Ну даже если пять. Они же хорошие мутанты, потому что, согласно классической поговорке, без одной минуты неживые.
— Ладно, проехали… Может быть, действительно, всё это эпизодические эксцессы, не подразумевающие под собой ничего глобального. В конце концов, сэкономили немного на дорожных расходах, — философски подытожил Алмаз. — Нельзя же быть всегда хорошими, иногда приходится бросать окурки мимо…
Философию Алмаза прервал Арут, притащивший издание автомобильной карты дорог России, датированное годом Сдвига. Лихо милостиво приняла презент, ознакомилась. То, что надо.
— Можем покидать Первопрестольную, — резюмировала блондинка. — Не вижу абсолютно ни одного нюанса, из-за которого нам следовало бы задерживаться здесь ещё хоть на минуту. Вперёд?
— А то ж, — сказал Шатун. — В столице отметились, побузили малёхо. Хватит.
— Тем более что Книжник уже от нетерпения сгорает, — добавил Алмаз. — Очень нашему очкарику хочется в очередной раз убедиться, что попутчики ему достались самые незаурядные. Способные качественно дать по соплям любому супостату. Поехали, чего ждать-то…

Глава девятая

Столица осталась позади. «Горыныч» катил по Горьковскому шоссе, держа путь на Владимир. Критик сдержал своё слово, и о продовольственных запасах, так же как и о запасах топлива для внедорожника, можно было не переживать.
— Короче, крутые парни, — сказала Лихо. — Если никакая мэ-эрзость поперёк дороги не вылезет, то часа через два будем во Владимире. Есть желающие поглазеть на историко-архитектурное наследие? Книжник, что там имеется-то? Просвети некультурных, сделай милость…
— Успенский собор. Золотые ворота, — начал перечислять очкарик. — Дмитриевский собор. Относятся к памятникам домонгольского зодчества…
— Одним словом — страшно пронизанные духом старины места, — перебила его Лихо. — А что, мальчики, есть желание расширить свои знания в области домонгольского зодчества? Погода чудная, погуляем, вы мне с десяток комплиментов на нежные ушки повесите. На Золотых воротах тоже что-нибудь историческое накарябаем. Типа «Кранты Сдвигу! Суровцевские рулят!». Как вам предложение?
— Никак, — сказал Алмаз. — Без энтузиазма.
— Правильно! — Лихо подняла вверх указательный палец. — Потому что, если не заезжать во Владимир, то к вечеру мы должны будем добраться до Нижнего. Там архитектурного наследия — не в пример больше. Да и не факт, что Золотые ворота на месте. Может быть, они уже давно числятся как «Унесённые Сдвигом» в самую дурную неизвестность. А что там у нас в Нижнем Новгороде — а, книгочей?
— Кафедральный собор Александра Невского, — с постным лицом забубнил Книжник. — Печерский Вознесенский монастырь. Благовещенский…
— И многое, многое другое! — опять перебила его блондинка. — Нет, я точно не удержусь и где-нибудь оставлю автограф. «Здесь была Лихо». Местные, правда, могут неправильно понять…
Книжник с осуждением откашлялся.
— Чудится мне, что в вашем кашле, молодой человек, присутствует скрытое порицание за готовящееся осквернение памятников культуры. — Лихо посмотрела в зеркало заднего вида на потупившегося очкарика. — А если поцелую при условии, что сам напишешь что-нибудь? Напишешь ведь…
Книжник упрямо таращился в окно, но лицо полыхало большевистским стягом.
— А ведь стерва я? — Блондинка опустила бровь, с непонятным сожалением глядя на очкарика. — Ладно, не буду больше. Во всяком случае — постараюсь. По отношению к тебе, Книжник. Эти-то двое — непрошибаемые, как шипачи. Но всё равно не годится боевых товарищей из душевного равновесия выводить по пустякам. И ты сам хоть раз бы меня по классическим канонам заборной словесности послал, что ли… Глядишь, стервозности у меня и поубавилось бы на пару делений.
Книжник молчал.
— Ладно, считай это моими окончательными извинениями, — добавила Лихо. — Во всяком случае, если мы все организованно всё же переместимся на тот свет, у меня не будет занудствовать совесть по поводу того, что не успела попросить у тебя прощения за все моральные измывательства и остальные прелести. Которые ты терпел от меня на протяжении последних нескольких лет. Так как — к сведению принял?
Очкарик отвёл взгляд от окна, посмотрел на Лихо. Улыбнулся.
— Принял.
— Вот и ладушки! А то я уже отчаялась встретить толкача индульгенций, чтобы хоть как-то балласт с души откантовать. Пришлось с тобой напрямую объясняться. И не могу сказать, что меня это жутко ущемило. Только ты не обращай внимания, это у меня остаточное вылезает. Со временем исправлюсь, клянусь своим натуральным цветом волос. Ты, кстати, карту вдумчиво изучил? Доставать больше не придётся?
— Не придётся. — Книжник отрицательно помотал головой. — Маршрут проложен.
— Мы помчимся, мы поедем… — пропела Лихо, тихонько преодолевая довольно гнусную по своим характеристикам трещину, расположившуюся посреди дороги. — Ждут бурятские медведи…
— Может, без остановки? — предложил Алмаз. — Будем за «баранкой» меняться. Горючки по возможности добудем — места ещё не скоро пойдут совсем уж необитаемые. И ласточкой до финиша. Если повезёт, конечно же. По-моему — не самый убогий вариант…
— Отличный, Алмазик, — согласно кивнула Лихо. — Только, я думаю, надо всё-таки сделать остановочку в Нижнем. На историческом наследии, конечно же, паскудить не будем — это я пошутила в меру своей испорченности. А вот привести себя в порядок в относительно цивилизованных местах: бельишко простирнуть, горячего на зуб кинуть…
— Да уж точно, — поддакнул Шатун. — Третий день уже как беспризорники — не помыться толком. Голосую «за». На ночку притормозить можно будет, авось ничего страшного не стрясётся.
— Ладно-ладно — сдаюсь! — Алмаз шутливо поднял руки вверх. — Просто у нас в последнее время не жизнь, а сплошной адреналин. Начинаешь забывать про банальные житейские радости. Остановимся, передохнём, приведём себя в порядок. Если, конечно же, Нижний на месте, а не провалился в тартарары, повинуясь пошлой фантазии Сдвига, получившего второе дыхание.
— Вот и ладненько, — сказала Лихо. — Судя по молчанию Книжника, он никоим образом не думает отрываться от коллектива. И это правильно.
Очкарик улыбнулся и неопределённо пожал плечами.
— Только не надо многозначительное личико делать, я тебя умоляю, — усмехнулась блондинка. — Я как никто другой понимаю, что тебе невероятно хочется бежать впереди паровоза. Расскажи-ка лучше нам, что там Герман говорил про тёмные  места. Как там их кличут? — «чёртова душегубка», кажется… Давай, расставь акценты, должны же мы знать, в какую кучу предстоит вляпаться и насколько неароматно от неё может разить.
— Да я не так уж и много знаю, если честно, — замялся Книжник. — Только то, что Герман рассказывал. Тут кусочек, там эпизод. Подробно не успел выведать.
— И засмущался наш Книжник, и начал лепить из себя человека, которому дали зубочистку и вибратор, велев с их помощью построить дворец культуры и спорта. И ведь, что самое интересное — он может это сделать… — вздохнула Лихо. — Рассказывай, что знаешь. Я же не прошу у тебя про каждый квадратный сантиметр этих территорий  отчитываться. Смущаться и отнекиваться будешь, когда вся прекрасная половина человечества начнёт смотреть на тебя полными обожания взглядами. Ещё бы! — сам Книжник, Великий и Несгибаемый. Человек, укротивший Сдвиг. А чтобы на тебя так глядели, надо сейчас перестать валять ваньку и вдумчиво поведать боевым товарищам, что ты знаешь про это паскудство, которое нам может выпасть. Давай тарахти. Аудитория уже внимает.
— Если допустить, что мы не отклонимся от заданного маршрута, — начал Книжник, солидно поправив очочки, — то нам стопроцентно придётся пройти через зону с обиходным названием «Зайти — не выйти». Немного погодя мы самым краешком можем задеть «Чёртов заповедник», но если дать невеликий крюк, то этого вполне можно избежать. «Душегубка» вообще лежит в значительном отдалении от нашего пути, и думаю, что на ней не стоит заострять своё внимание.
— Давай ты предоставишь другим решать, на чём заострять внимание, а на чём его можно затупить, — жестяным тоном сказала Лихо. — Рассказывай всё. За полноту информации я могу не беспокоиться. Но предупреждаю — если вдруг на протяжении всей нашей сугубо развлекательной поездочки я узнаю, что ты о чём-то промолчал, по каким-то причинам посчитав это недостойным нашего внимания… Вникаешь, чем чревато?
— Да понял, — виновато сказал Книжник. — Расскажу всё.
— Вот и умница. Продолжай.
— Тогда «Душегубка»… Территория занимает примерно сто пятьдесят квадратных километров в районе Нижневартовска, эдакой «колбасой» растянувшись по берегу Оби. На ней в основном преобладают аномалии, воздействующие на человеческую психику и подсознание. Особенность «Душегубки» заключается в том, что аномалий этих там — одна на одной сидит и ещё одной задницу подтирает. И самое интересное, что активны они постоянно. Без перебоев. Знаток рассказывал, что у него знакомый возле «Душегубки» прожил около года, пытаясь нащупать проход. Облазил вокруг неё всё. Просто так — ради интереса. Не получилось. Нету там никакой лазейки, даже самой крохотной. Ещё одна многозначительная деталька — кроме аномалий, не водится там никакой живности. Даже «клякс». Про «Душегубку», в принципе, всё…
— Ясненько… — протянул Алмаз. — Ясненько то, что заходить туда не рекомендуется ни под каким градусом. Выйдешь в напрочь помрачённом сознании, и будет вечно казаться, что при коллективном распитии лично тебе — постоянно недоливают. А может быть, и ещё чего похуже…
— Да. Книжника послушаешь — и жалеешь, что у Ашота подгузников не оказалось, — с грустной иронией поддержала его Лихо. — А то чувствую я, что тянет меня описаться, причём со страшной силой. Предполагала я, что «Душегубкой» эту зону назвали не по причине того, что там имеются развалины старого сортира. По которым в полнолуние носится призрак некогда утопшего в нём индюка. Но чтобы всё так запущено… Я начинаю скучать по Тихолесью, с его не буйными и почти образцово ведущими себя «пешеходами».
— Но мы вряд ли будем в тех местах, — робко вставил Книжник. — Очень уж большой крюк делать придётся. Сомневаюсь я.
— Сомневается он, — хмыкнула Лихо. — А ты не сомневайся. Предполагай, что может случиться всё.  Правила поменялись, Книжник. Забыл, какая гнусная канитель за последние дни стряслась? Вот то-то же. Только не думай, что мы тут, кроме тебя, все такие бесстрашные. И что очко у нас ещё при рождении заштопали суровыми нитками, чтобы никогда не играло. Это я так рассуждаю, чтобы встряхнуться маленько. Если рассуждать трезво — наша житуха в Суровцах была «не бей лежачего». А теперь нам предстоит в сжатые сроки проникнуться и осознать. Чем быстрее мы это сделаем — тем лучше. Нельзя играть в новые игры по старым правилам. Понял? Давай, пугай дальше. У тебя это великолепно получается.
Книжник откашлялся и продолжил:
— Следующая зона — «Зайти — не выйти». Честно говоря, после того, что о ней рассказал Герман, у меня сложилось двоякое впечатление. Сам Герман побывал там дважды и оба раза возвращался. Причём размеры этой области до сих пор никто не может указать хотя бы приблизительно. Единственный ориентир — это то, что она располагается между Новосибирском и Кемерово. Аномалий там нет, во всяком случае, Герман божился, что не встретил ни одной.
— А в чём подвох? — спросил Шатун. — Я имею в виду название. Ежели Герман дважды насквозь проходил… Не стыкуется.
— Зато Знаток утверждал, что слышал много рассказов, как люди пропадали там бесследно. Причём некоторых из них он знал лично и говорил, что мужики были тёртые. Но пропали. Именно там. Зашли — и не вышли.
— Что бы там я про Германа ни бурчала, — задумчиво сказала Лихо, — но вот в сочинении пошлых небылиц и выдаче их за твердокаменную истину он уличён никогда не был. Не то что тот скользкий типчик — помнишь, Шатун? Как его? — Бонифаций, кажется. Мастак был сочинять. Пока на меня не нарвался. А вот сдох так — причём, прошу заметить, без какого-либо моего личного вмешательства, — что все его сказочки на фоне этого выглядели скучной реальностью. А раз Герман так говорил, то, скорее всего, так оно и было. Однако ж шансы, я так полагаю, есть. Коли Знаток дважды сквозанул  и после этого не утратил способность к словесному недержанию… Должны быть шансы, как пить дать.
— А ты принимаешь во внимание, что с учётом новых обстоятельств активность этих зон может возрасти если не многократно, то хотя бы на какую-то величину? — прищурился очкарик.
— И что теперь? — Алмаз нейтрально пожал плечами. — Придётся научиться перезаряжать вдвое быстрее, всего-то делов… Некоторым, правда, ещё и навык попадать при стрельбе куда надо, а не куда получается неплохо бы приобрести.
— Попробуем, — вздохнул Книжник. — Только я ведь не просто так сказал…
— Вот и умница. — Лихо ободряюще улыбнулась. — И я очень надеюсь, что имеет место быть разумная опаска, а не прозаическая трусость. Ты не обижайся, я прекрасно знаю, что в груди Чебурашки всегда билось и продолжает биться сердце Супермена. Но люди способны меняться, причём за очень короткий период времени. Под воздействием тех самых, новых обстоятельств. Лично я могу быть уверена только в себе. Ну и ещё, пожалуй, в этих двух обормотах. Так что ещё раз говорю — не обижайся. Ты для нашего вояжа — человек довольно ценный, не скрою. Но если вдруг морально поплывёшь  или ещё чего хуже — струсишь безоглядно, я с тобой нянькаться не буду. Брошу где-нибудь — и арриведерчи, мой романтичный друг.
— Не дождёшься! — взвился Книжник, глаза сверкнули праведным гневом. — Да я…
— А в голосе у него — лязг броневой стали, — перебила его блондинка. — А изо рта — пламя метров на пятнадцать, куда там аутентичному Горынычу. Давай охолони и жужжи дальше. Там ещё одна неосвещённая территория осталась. Судя по названию, примерно догадываюсь, что это может быть. Как когда-то метко выразился классик, «Там, на неведомых дорожках, — следы невиданных зверей». Кабы знать ему, в какое будущее он заглянул пытливым взором… Примерно в этом диапазоне. Хотя могу и ошибаться. Обстоятельства, ёпт…
— «Чёртов заповедник», — ледяным тоном отчеканил Книжник, ещё не остывший после недавних комментариев Лихо, — находится недалеко от…
— Что за хрень?! — Блондинка вдруг прикипела взглядом к левому зеркалу бокового вида. Бросила быстрый взгляд в другое, выражение лица у неё менялось с безгранично удивлённого на ожесточённое. Через секунду удивление полностью испарилось, и «Горыныч» рванул вперёд, насколько позволяло состояние трассы.
— Вот сука! — Лихо отчаянно выматерилась. — Держитесь, одарённые…
Шатун недоумённо завертел головой, пытаясь определить, что вызвало у Лихо такую бурную реакцию. Должно было распоясаться  нечто совсем уж мрачное: от привычных опасностей она бы не побежала так.  Во всяком случае — не с таким выражение лица.
Книжник тоже завертелся на сиденье, прочёсывая взглядом местность за окном. Повернулся назад, и глаза у него стали шальными, полубезумными. И застыл, глядя назад, лишь однажды коротко всхлипнув — с пронзительной ноткой обречённости.
…Слева от «Горыныча», метрах в пятнадцати, возникнув будто из воздуха, промелькнуло что-то непонятное: расплывчатое, смазанное. Падая сверху вниз, не очень быстро, но и не зависая в воздухе для всеобщего и вдумчивого рассматривания. Шатун, Книжник и Алмаз вылупились во все глаза, раскрыв рты как детсадовцы, впервые увидевшие какающего слона.
«Бах!» — раздался звук, очень схожий с тем, который получается, если со всего размаху ударить кулаком по надутому бумажному пакету. Земля в том месте, где с ней соприкоснулось это нечто,  провалилась длинным углублением, канавкой. Шириной в добрый дециметр.
Лихо, демонстрирующая чудеса экстремального вождения, мёртвой хваткой вцепилась в руль внедорожника и гнала, гнала — больше не оглядываясь.
«Бах! Бах! Бах!» — раздалось сразу три «хлопка», и земля расселась слева и справа, чуть ближе к «Горынычу». Третий удар пришёлся сзади, разминувшись с внедорожником всего-то на метр-полтора. Книжник снова всхлипнул, лицо его было неживым,  застывшим в ожидании самого страшного.
Лихо смотрела только вперёд, этот участок трассы был идеально прямым, и оставалось только уповать на везение. Останавливаться она и не думала, инстинкт самосохранения посылал в воспалённый навалившимся страхом мозг только один сигнал: «Вперёд!» Блондинка не обращала внимания на прокушенную нижнюю губу и сочащуюся по подбородку струйку крови. Она ощущала себя крохотным и беззащитным существом, которое загоняют с трёх сторон, оставляя только одну лазейку — впереди. Неизвестно, что ждало там — тупик, верная смерть или спасение. Но выбора не было. С боков и сзади земля и асфальт всё чаще брызгали комьями, постепенно сжимая тиски.
— Сука… — Лихо виртуозно гнала бронированного монстра в неизвестность, туда, где ещё маячила надежда. — Да откуда же ты свалилась, мразь…
«Бах! Бах!» — Новые удары легли практически вплотную к «Горынычу», не достав до внедорожника буквально с полметра. Сквозь зубы взвыл Алмаз, с побелевшим и стиснутым  смесью ярости и отчаяния лицом, сжимая свой верный «дыродел». Царящая за окнами машины вакханалия была чем-то неизведанным и, судя по всему, — очень опасным. Он понимал, что Лихо выбрала наилучший из всех возможных вариантов, но душа протестовала против того, что нельзя выйти из машины и влепить веером от пуза три десятка «маслят». Приходилось терпеть и, стискивая зубы, следить, как фортуна раз за разом выбрасывает на их поле пока что выигрышные комбинации. Он чётко понимал, что будет, если она хоть на долю секунды зажмурит глаза, если у неё дрогнет рука и один из этих «хлыстов» с размаху опустится на «Горыныча». Их удары оставляли в земле и в асфальте ямы глубиной не менее метра.
С боков, правда пока что за пределами шоссе, совсем уж зарябило в глазах от замельтешивших ударов. Комья земли, обломки ветвей и стволов деревьев, попадающих под эту шальную, убойную феерию, взлетали вверх постоянно, неистово, страшно… Стрелка на спидометре «Горыныча» уже упёрлась в сто тридцать, но неизвестная напасть не отставала, держась рядом, как приклеенная.
Лихо впилась глазами в ленту шоссе, боясь отвести взгляд, дрогнуть  душой окончательно. Дорога в этом месте была почти гладкой: небольшие трещины — не в счёт, и внедорожник мчался по прямой.
— Давай… — Шатун повторял это слово, как заведённый, и, похоже, не слышал сам себя. — Давай, давай…
Книжник впился взглядом в левое окно и неотрывно смотрел, как корёжится земля, перепахиваемая какой-то неизведанной жутью. Не решаясь даже моргнуть, словно от этого зависело, будут ли они ехать дальше или их незамедлительно накроет.  И смотрел, смотрел…
«Бах! Бах! Бах!» — Спереди, примерно в пятидесяти метрах от «Горыныча», лента трассы разлетелась кусками, просев сразу в трёх местах. Лихо, не переменившись в лице, направила машину прямо туда, где Горьковское шоссе украсилось новыми шрамами. Промежуток между провалами в асфальте составлял где-то метров десять. «Горыныч», не сбавляя скорости, влетел на первое «рассечение». Ширина в десять сантиметров не была серьезной преградой для машины, созданной, чтобы преодолевать дорожные пакости и поглобальнее. Внедорожник тряхнуло, смачно заматерился Шатун, въехавший макушкой в потолок кабины. Книжника, по-прежнему пребывающего в оцепенении, бросило к левой дверце, но он успел выставить вперёд руку и не пострадал. Зато красочно высказался по поводу того, что он думает обо всей этой сучьей передряге.
Алмаз всё же не выдержал и, просунув дуло «калаша» в окно, высадил всё обойму в пространство, ставшее уже полностью непередаваемо размытым, бьющим по ушам несмолкаемым баханьем. Эффекта не было никакого, да и, собственно, никто особо не надеялся на спасение, полученное с помощью одного-единственного автоматного рожка. Уж очень нематериальными  выглядели эти «хлысты», полосующие воздух со всех сторон.
Ещё два «рассечения» легли впереди «Горыныча», крест-накрест, каким-то чудом не коснувшись капота. Внедорожник снова тряхнуло, рыкнул Шатун, не уберёгшийся второй раз, как ни старался.
— Дай гранату! — Алмаз не собирался бросать экспериментов, надеясь хоть как-то уязвить творящийся за окнами «Горыныча» беспредел. — Не подыхать же, как тараканам под шлёпанцем…
— Типун тебе… — Лихо чуть не сорвалась на крик. — И в носоглотку, в пупок, в анус. Авось не сдохнем!
Время как будто притормозило, но не замерло, а потекло вязко, нехотя. Казалось, что мир бесповоротно и навсегда съехал с катушек, и пространство замкнулось вокруг, став нескончаемо неживым, расплывчатым. И виднеющийся впереди кусок шоссе, оставшийся нетронутым этой смазанностью, тоже становится неописуемо тесным, так что проехать по нему не способен даже велосипед, не говоря уже об изделии российского оборонного комплекса. Лихо потеряла счёт минутам, зная только, что, пока живо ощущение намертво сжатых на руле пальцев, она ещё живёт. Борется.
Порой казалось, что «хлысты-щупальца» неминуемо падают на «Горыныча» и сейчас бронированная сталь прогнётся, как гофрированный картон под ударом кувалды. Но секунды убегали прочь, и всё оставалось так же, без изменений…
А потом всё кончилось. Как-то сразу, торопливо, без последующих попыток возобновления. Пропало, расчистилось… 
С животной радостью заорал Алмаз, так и не получивший требуемую гранату. Тихонько взвизгивал Книжник, по лицу которого катились слёзы — слёзы осознания, что они вырвались. Шатун со всей дури влепил кулачищем по спинке сиденья, губы распирала торжествующая улыбка.
— Не ломай совместное имущество, детина. — Лихо остановилась прямо посреди дороги, спустя минуту после того, как всё успокоилось. — Ах, сука — вырвались же! Вырвались! А-а-а-а-а-а-а!!!
Её в натуральном смысле слова трясло, но взгляд был адекватным, ликующим. Успокоившись, она стёрла кровь с подбородка и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.
Вырвались!
— Хотела бы я знать, что это было. — Блондинка как-то неуверенно коснулась ладонями «баранки», словно проверяя, что всё это есть воочию. По-настоящему.
— Да понятно что. — Оттаявший  лицом Алмаз чуточку нервно усмехнулся. — Возобновление пройденного, только с другим рейтингом. Танцульки Сдвига. Как вспомню, аж копчик вибрирует. Призрак поднимателя целины. Всё перепахано, в хвост и в гриву…
«Горыныч» тронулся с места, набирая скорость. Возникшая в кабине всеобщая нервозность понемногу улеглась, только Книжник порой оглядывался назад, словно ожидая, что кусок неожиданно вывалившейся им на голову преисподней снова начнёт свою игру в догонялки.
— Да не мозоль ты стекло глазами, трещина появится. — Лихо поморщилась от боли в прокушенной губе. — До чего ж я красивая стала… Синяк вполморды, губа расхристана. В кого же я превращусь, когда до финиша дорулим? Подумать страшно. Так, глядишь, и Книжник меня разлюбит. Эх, пертурбации…
Во взгляде Книжника ясно читалось, что он никогда и никого из присутствующих тут не разлюбит, ни при каких обстоятельствах. А особенно Лихо.
— Да вижу, вижу, — не удержавшись, фыркнула блондинка. — Любовь до гроба, а что касается дураков — не уверена. А вот, кажись, и Владимир на горизонте замаячил…
Через десять минут внедорожник въехал в город.
— Лепота. — Лихо с любопытством оглядывалась вокруг. — Была. Один Сдвиг напакостил столько, что никакие монголы не сдюжили бы. Притащить бы сюда этих, из параллельного, и заставить всё отрабатывать. В двойном размере. Скоты. Всю жизнь мечтала на Успенский собор посмотреть, и вот на тебе…
Белокаменный собор был почти разрушен. И лишь часть уцелевшей апсиды, с непонятно как держащейся на ней куском крыши с позолоченным куполом, изрядно потускневшим от новых погодных условий, гордо возвышалась над грудами битого камня. Креста на куполе не было. Вся эта конструкция, со стороны выглядевшая как корявая буква «Г» с нашлёпкой купола на конце горизонтальной палочки, навевала непонятную тоску.
— Не удивлюсь, если он скоро рухнет окончательно. — Алмаз обозрел вопиющее нарушение законов физики, которое являло собой представшее их взглядам зрелище. — Если уж «иголка» навернулась… Этому недоразумению — сам Сдвиг велел.
«Горыныч» медленно проехал мимо. На него лениво, но с понятным любопытством зыркало коренное население города, входившего в Золотое кольцо России. Естественно, этот почётный статус никто не отменял. Просто с наступлением Сдвига экскурсионный маршрут перестал существовать по вполне житейским причинам. По факту чего никто особенно не убивался, проблем хватало и без этого.
— Лихо, тормозни, что ли, — окликнул Шатун. — Отлить треба. Да и ноги бы размять… Задница уже ноет от одного положения.
Лихо сдала влево и остановилась. По бокам дороги были подходящие для нужд Шатуна развалины домов.
— Мальчики налево. А можно и направо. — Блондинка первая вылезла из кабины, с хрустом потянулась. — Дуйте. Я после вас сбегаю. Если, конечно, в мочевом пузыре ещё что-то булькает после последнего заезда. Наверное, всё по ноге стекло. И что характерно — мне за это нисколько не стыдно. Лучше быть живой и обоссавшейся, чем сухой и уже почти остывшей. У кого-то есть противоположное мнение?
Означенных мнений, как и следовало ожидать, не нашлось. Шатун галопом двинулся налево, на ходу расстёгивая мотню. Невтерпёж-ж-ж-ж… Книжник последовал за ним, стараясь не отставать. Мало ли что — не в Суровцах находимся.
Алмаз остался с блондинкой, стоически пересиливая увеличивающееся давление на мочевой пузырь.
— Шёл бы, чего терпеть? — сказала Лихо. — Места относительно цивилизованные, а уж если суждено преставиться от того, что именно сейчас остатки собора рухнут и мне прилетит маковкой прямо промеж прекрасных глазок… Супротив судьбины не попрёшь.
Алмаз помотал головой и уставился на что-то, находящееся за спиной блондинки. Лихо обернулась.
К ним, походочкой от бедра, подходила рыжая милашка лет двадцати пяти, одетая в лучших традициях женщины легковесного рода занятий.
Лихо спокойно ждала, сторожа каждое движение подходящей особы. Расслабляться не стоило: места хоть и цивилизованные, но не настолько, чтобы здесь все подряд были проникнуты пылкой любовью к ближнему. Не пытаясь обидеть его с помощью любой хреновины, по капризу конструктора снабжённой спусковым крючком и механизмом посыла патрона в ствол. После Сдвига, внесшего свой вклад во всё подряд, не обойдя умы человечества, и до наступивших перемен не подверженного альтруизму, цивилизованными можно было смело считать те места, где тебя не норовили продырявить на виду у всех. И только.
Особа подошла и остановилась в паре метров от Лихо, демонстративно держа руки на виду. Что нисколько не успокоило блондинку. Не факт, что у неё под юбчонкой не припасено какое-нибудь малогабаритное паскудство, способное шарахнуть по стоящему напротив него организму нисколько не человеколюбивее, чем собратья, имеющие калибр поувесистее.
— Нам ничего не надо. — Лихо не собиралась выкаблучиваться реверансами, но и хвататься за «потрошителя» тоже не спешила. — Проходи.
Рыжая не тронулась с места, улыбаясь как можно естественней. А может быть, это и была её естественная улыбка, но Лихо не собиралась выяснять. Тем более что Шатун с Книжником уже возвращались, полностью одухотворённые. Как мало человеку надо для счастья. Сбежать от неизвестного катаклизма и избавиться от давления внизу живота.
Показав Шатуну глазами: «Присматривай…» — блондинка с изнывающим от простейшего желания Алмазом отправились по жизненной надобности. Но когда Лихо вернулась к «Горынычу», то застала нелицеприятную картину. Рыжая кокетливо взирала на Книжника и улыбалась Шатуну, определённо подразмякшему душевной конституцией от обрушившегося на них если не девятого, то, как минимум, шестого с половиной вала женского очарования.
Книжник уже сыпал какими-то цитатами и анекдотами, выгибая грудь колесом и вообще стараясь выглядеть бывалым мачо-сердцеедом. Шатун, в общем-то, не казался очарованным полностью, но некая подвижность  души всё-таки имела место.
— Поехали. — Лихо взялась за ручку дверцы. — Времени нет.
— Подожди! — Книжник разлетелся к ней, при этом успев ободряюще подмигнуть рыжей. — Давай подвезём человека. Нам всё равно по пути, жалко, что ли…
Лихо чуточку подумала и повернулась к веснушчатой очаровашке, прямо-таки с ангельским терпением ожидающей, что ей скажут.
— Тебе куда?
— В Нижний. — Рыжая сверкнула отличными зубками. — Подбросьте, я с ребятами вроде бы договорилась, отработаю без проблем. И с тобой тоже можно будет как-нибудь столковаться.
— А что там, в Нижнем? Дела? Дети брошены? Мать-старушка?
— Ну, допустим, мать-старушка, — терпеливо сказала рыжая. — Какая тебе разница?
— У одного встаёт, а у другого — несуразица, — пояснила блондинка. — Точно мать-старушка?
— Да точно! — Рыжая недовольно покривилась. — Позавчера в Нижнем клиенты наваристые подвалили. Грех было соскакивать. Только вот с собой увезли, и получилась у меня небольшая нестыковочка — обратно добираться самой выпало. Помоги, а? Чего вам стоит-то? На таком звере мигом домчите, меня сюда и то скромнее транспортировали.
Книжник, улыбавшийся рыжей, бросил взгляд на Лихо и помрачнел. Сапфировые глазища блондинки заволакивала сероватая дымка. Сплюнул и без слов полез в «Горыныча». Рыжая недоумённо посмотрела на исчезающего знакомого, только что распускавшего перед ней павлиний хвост. Что-то изменилось, и она не могла понять — что?
— Не поняла? — поинтересовалась Лихо. — А вот Книжник всё правильно прочухал. Звездишь ты, труженица промежности. От «а» до «я». Так что я повторяю, для особо непонятливых, — можешь идти. Привет матери-старушке.
Вернулся Алмаз и молча полез на своё место. Начал забираться и Шатун, уверенный, что в данной ситуации обойдутся без него.
Рыжая смотрела, не отводя глаз; на кукольном личике проступила обида. Если бы Лихо стопроцентно не знала, что всё сказанное собеседницей — ложь, то она бы наверняка поверила увиденным эмоциям. Но никогда не подводивший блондинку дар трезвонил во всю ивановскую. Рыжая врала, причём напропалую.
Лихо не стала брать её на приём и проводить экстренное потрошение, старательно лупя смазливой мордашкой о капот «Горыныча». Потому что Лихо не сделает ошибки, взяв её с собой. А за этим враньём может стоять что угодно, и вряд ли совсем незамысловатое — судя по степени актёрского мастерства рыжей, наверняка задурившей голову не одному клиенту.
Внедорожник заурчал мотором, и скоро стоящая на тротуаре фигурка в мини-юбке исчезла из вида.
— Я за нею рыскал и бродил, колесо моё у ног её вертелось. Я её, ей-богу, не любил, но хотелось мне, как мне её хотелось… — задумчиво пропела блондинка, держа путь на окраину Владимира. — Так ведь, Книжник? Хороша уличная красотка? Да не жмись ты, вижу, что понравилась. Если бы её ещё мама с папой научили правду говорить, цены бы ей не было…
Очкарик молчал, понуро глядя на проносящиеся за окном окраины Владимира.
— Это правильно, что ты всё осознал и, как я понимаю — всецело раскаялся, — констатировала Лихо. — Да я бы её подвезла, мне не жалко. Только вот есть у меня такой пунктик, ты его должен помнить. Не перевариваю, когда мне горбатого по бороде лепят. Что вдоль, что поперёк…
— Замануха? — предположил Алмаз. — Или что?
— Возможно… — пожала плечами Лихо. — Не было у меня ни времени, ни желания прощупывать её досконально. Посадишь вот такую красотулю себе за спину, а потом — не жди меня, мама, хорошего сына… А машинка у нас большая, хорошая. В машинке много чего интересного найдётся. Почему бы не попробовать сменить хозяев у этой бибики? Вот так, Книжник, и никак иначе.
Шатун вздохнул и развёл ручищами.
— Исчерпывающе и очень проникновенно. — Лихо вырулила на нужную дорогу. — Не знаю, что там действительно было на уме у этой представительницы древнейшей профессии, но сдаётся мне, что ничего позитивного. Книжник, ты как считаешь? Может быть, вернёмся и проверим — кто из нас прав? Ты или я?
— Не надо, — тускло сказал Книжник. — Я же чётко видел, как у тебя глаза застилало.  Чего уж теперь… В конце концов, она не первая и не последняя.
— Вот именно так! Растёшь, книгочей. Глядишь, до Омска или чутка подальше доедем — и будешь ты наполнен простыми житейскими истинами по самую макушку. А они жизнь облегчают не по-детски, точно тебе говорю…
— Да ладно, — вяло огрызнулся очкарик. — Кто-то обещал, что больше подкалывать не будет.
— А я и не подкалываю, — серьёзно сказала блондинка. — Кто тебя ещё жизни научит, если уж у тебя от всей родни — только мы трое и остались? Теперь, когда всё с ног сбито и непонятно в какую Камасутру поставлено, придётся нам твоим воспитанием вплотную заняться. Или, как я уже говорила — за борт, и плыви куда заблагорассудится. Тормознуть на предмет стартовой прямой свободного плавания?
— Обойдусь, — хмуро бросил Книжник. — А то сдаётся мне, что не потяну я в одиночку всю эту одиссею со спасением мира.
— Вот и договорились…

Глава десятая

В Нижний Новгород добрались уже под вечер, двести с гаком километров от Владимира проехали если не с черепашьей скоростью, то и не со сверхзвуковой — тоже.
— Знать бы, где здесь бренные тела с грешными душами на постой принимают. — Лихо медленно ехала по Московскому шоссе, оглядывая город. — А здесь как будто Сдвиг и не прислонялся. Кучеряво живут, ебулдыцкий шапокляк…
Город и в самом деле выглядел почти полностью сохранившимся, нетронутым. Населения, как водится, поубавилось — раза, эдак, в четыре. Но здания, дороги, бульвары, во всяком случае, не несли на себе бросающейся в глаза печати катаклизма. Как будто здесь в день Сдвига по каким-то скрытым причинам образовалась неприкосновенная зона. Спустя тридцать пять годочков время всё-таки внесло свои коррективы: кое-что обветшало, что-то покосилось. Мусора, опять же, стало не в пример больше, и в тех местах, где его быть, собственно, не должно. Но всё равно Нижний выглядел сущей землей обетованной по сравнению даже с той же златоглавой, не особенно жалующейся на невыносимые условия бытия.
— Да спроси ты у кого-нибудь, где здесь ночлежка какая имеется. — Шатун мощно зевнул, потряс головой. — А то опять придётся, как в Первопрестольной, у «Горыныча» в брюхе храпака давить. Стемнеет же скоро, хрен чего найдём…
— Без тебя бы я, конечно, не догадалась. — Лихо прижала машину к обочине. — Сейчас спрошу. А всё равно, любопытно мне, чего это их так разлюбезно бочком обошло? Ни даже скверика или там перекрёстка не раскуроченного. Подозрительно всё это. А может быть, я просто завидую? Что скажете, душа, совесть и разум «Горыныча»?
— А ты тогда кто? — подмигнул Алмаз. — Полный набор отрицательных качеств?
— Тренируйся, тренируйся. — Лихо открыла дверцу, собираясь выйти из машины. — Насколько я помню, наш поединок продолжается, и победитель ещё не определён. Я не то, что ты сказал. Я — это шестое чувство. Берегущее всё вышеперечисленное. Ферштейн, стеклорез?
Алмаз ничего не ответил. Лихо выбралась из салона. Мимо внедорожника, с некоторой опаской косясь на внушительную махину, двигался мужичок средних лет, кативший перед собой тележку с кучей разномастного барахла.
— Прошу прощения, — Лихо с ходу задействовала верхний порог своего очарования. — Не подскажете, где тут у вас есть… короче, приткнуться нам надо, на ночку. Хотя бы с минимальным комфортом. И чтобы вода была. Без воды не пойдёт.
Мужичок смотрел на неё, уже капельку поумерив боязнь. Почесал в затылке, старательно пытаясь вспомнить что-нибудь соответствующее заданным параметрам. Лихо ждала, обаятельной улыбкой стимулируя память владельца тележки. Тот, судя по его виду, очень сильно пытался вспомнить. Потому что он легко допускал возможность того, что после публичного обнаружения чёрных дыр в памяти следующим средством стимуляции легко может стать не приятный, хоть и несколько подпорченный «чи-из» интересующейся блондинки. А что-то вроде торчащего у неё за поясом «Феникса». Может быть, он ошибается. А может быть, всё обстоит именно так. Кто знает? Лучше вспомнить.
— Это вам за Канавинский мост надо, — сообщил он спустя минуту. — Там вроде бы чего-то фурычет, мне Фёдорыч на прошлой неделе рассказывал. «Штурвал» вроде бы называется… Короче, точно что-то судоходное — вот! Вам, значит, до упора и потом направо. Там мост и обозначится. Переедете через Оку, а там вам подскажут.
Он ещё раз покосился на «Горыныча», а точнее — на маячившую за окном физиономию Шатуна. Громила отвернулся, понимая, что своим видом не вызывает у прохожего желания задержаться подольше, несмотря на все усилия Лихо. Но та уже узнала всё, что ей было нужно.
— До упора и направо? — ещё раз уточнила она. — И через мост…
— Ага. — Мужичок подхватил своё транспортное средство, собираясь топать дальше. Улыбка — улыбкой, но вот рожи у них у всех… Страшно подумать, что сделала эта белобрысая с тем, кто удружил ей с фингалом вполлица. На фиг, на фиг. Тележка на «леклерк» не похожа, супротив этой бронированной шеститонной дуры не выдюжит, как пить дать.
— Спасибо вам большое! — уже в спину бросила ему Лихо. Тот рассеянно кивнул и побыстрее задвигал ногами, желая только одного — как бы оказаться подальше от этой насквозь непонятной компании. На фиг, на фиг…
— Не вызываем мы у общественности никаких положительных эмоций, — резюмировала блондинка, забираясь обратно в «Горыныча». — Прямо хоть плачь. Или общественность такая пуганая, или мы выглядим как законченная шантрапа на хороших колёсах… Надеюсь, что у Канавинского моста в планах на ближайшие пять минут не значится полное и безоговорочное саморазрушение.
Канавинский мост был на месте. Почти восьмисотметровый, держащийся на пяти опорах, соединяющий верхнюю, нагорную часть города с нижней, заречной.
— Живут же люди. — Блондинка вырулила на мост. — Хоть бы одна опора обрушилась. Так, для солидарности с остальными градами и весями, не обойдёнными заботой нашего всеобщего опекуна. Шатун, брось хоть гранатку, что ли… Душа протестует, глядя на всё это благолепие.
— Да ну тебя, — ошарашенно пробурчал громила, с долей смятения провожающий глазами нетронутый  пейзаж, неспешно проплывающий за окном внедорожника. — Хоть раз в жизни посмотреть, полюбоваться. Не сбивай…
Остальные тоже притихли, прилипнув к окнам. Пейзаж, конечно же, не был целиком и полностью тем,  досдвиговым. Сохранившим всё то, что четвёрка видела на фотографиях ушедшей эпохи. Но в нём не было ни крохотного намёка на неестественность, в той или иной мере присущую местам, отмеченным Сдвигом. Ни «родимых пятен» — ослепительно-белых, идеально круглой формы, диаметром от одного до пяти метров кусков земли, на ощупь напоминающей древесную труху. Земля эта была мёртвой, на ней не вырастало ничего, её обходили стороной даже «кляксы», не говоря уже о более развитых созданиях Сдвига. И если случалось находиться рядом с «родимым пятном» более пяти-десяти минут, то можно было быть уверенным — через пару-тройку часов подкатят боли в желудке, рвота, головокружение. Умирать от этого — никто пока ещё не умирал, но лишний раз ощущать, как желудок выворачивается наизнанку, — увольте.
Или «телеграмм из преисподней». Каких-то непонятных каракулей, не то действительно имеющих скрытый смысл, не то просто бывших бессмысленным набором крючочков и загогулин, по какому-то капризу Сдвига получивших отдалённое сходство с печатными знаками планеты Земля. «Телеграммы» могли располагаться где угодно — от ствола дерева до прозаического булыжника, лежащего на обочине дороги. Одно время учёные умы златоглавой всерьёз бились над расшифровкой «телеграмм», полагая, что там находится ключ к разгадке катаклизма. Естественно, расшифровано было ноль целых, внушительный шиш десятых. Может быть, и в самом деле — это были какие-то послания. Но лично Лихо, да и все остальные с определённой долей юмора склонялись к тому, что это всего лишь потусторонний аналог того, что у нас любят малевать на заборах и прочих ровных поверхностях, открытых взору человека. Ладно хоть вреда от этих «телеграмм» не было ни на грош. Разве что оскорбляли зрение своим бессмысленным присутствием. Да ещё тем, что не стирались и не отмывались, как ни старайся.
В Нижнем ничего этого не было. Четвёрка проглядела все глаза, пытаясь узреть хоть что-то, но бесполезно. Всё было целое, незатронутое.
— А может, мы уже в раю? — философски выдал Книжник, с зачарованным видом разглядывающий приближающийся берег и купола, виднеющиеся с левой стороны. — Не бывает такого, ну — не бывает… Не верю.
— Точно! — с самым непроницаемым лицом сказала Лихо. — Нас там, на трассе, всё-таки накрыло, в лепёшечку раскатало со всем усердием, и мы теперь въезжаем в рай. А рыжая во Владимире — это архангел был, только что дошло до меня со всей непреложностью. И понимаю я, что очень скоро пнут мне под копчик, да с носка, да с оттяжечкой. Это ж надо — так нахамить архангелу, ай-яй… Накрылся для меня рай, чего уж теперь… Грустно, мальчики.
— Бедные те черти, которым выпадет взять над тобой шефство. — Алмаз оторвался от созерцания неправильности,  сплошь и рядом находящейся на расстоянии вытянутой руки. — Коли уж ты в рай не попадаешь. Вечно они у тебя будут битые и морально униженные. А мы хоть отдохнём от тебя. Точно я глаголю — а, Книжник?
— Вот только меня приплетать ко всему этому не надо. — Очкарик вернулся на грешную землю. — Сами как-нибудь разберитесь.
— Вот оно — здравое восприятие реальности, — хохотнула Лихо. — Книжник, я тебя начинаю уважать. Но не зазнавайся — до настоящего уважения ещё ой как далеко. Но прогресс виден, да…
Гостиница и в самом деле носила имя существительное, относящееся к водному делу. «Ладья». Двухэтажное, светлого кирпича здание, по низу фасада выложенное декоративным камнем. Сразу было понятно, что оно переживает нелучшие времена. Но всё равно на примитивный гадючник с необструганными, занозистыми, двухъярусными топчанами без матрацев в неубранных номерах «Ладья» была не похожа никаким местом.
— Хоромы для августейших персон, — прищёлкнул языком Алмаз. — Чую, влетит нам эта роскошь не в одну, и даже не в две обоймы. Может быть, в машине перекантуемся? Ась?
— Видела я скупердяев. — Блондинка заглушила мотор. — Но чтобы так не любить собственную задницу после всего, что с нами сегодня было… Не знаю, как вы, но я пошла.
Она решительно направилась внутрь. Троица двинулась следом.
Лихо зашла в холл «Ладьи». Навстречу ей с видавшего виды коричневого кожаного диванчика, стоящего возле имеющей следы починок регистрационной стойки, поднялась женщина лет сорока пяти, чем-то неуловимо напомнившую Лихо Марию Сергеевну, ту самую, которая ухаживала за Митричем.
«А ведь, скорее всего, нет больше тёти Маши. — У Лихо кольнуло в левой стороне груди. — И Митрича тоже нет. И…»
Дальше она не стала додумывать, усилием воли прогнав закрадывающийся в душу призрак ледяной тоски. Живые будут помнить своих мёртвых, а тем больше и не надо…
— Чем могу быть полезна? — Женщина спокойно смотрела на вошедших. — Желаете переночевать или остановиться на подольше?
Лихо скосила глаза вбок — на другом диванчике сидел верзила в камуфляже, держа под рукой прилично выглядящий дробовичок семейства «Бенелли». Ещё один бугай выглянул из смежной с холлом комнаты.
— Нам переночевать, — демонстрируя полное дружелюбие, сказала блондинка. — Если можно, чтобы все в одну комнату. И чтобы вода была. Мы заплатим. Оружием и боеприпасами.
Женщина перевела взгляд туда, где сидел один из охранников. Тот, помешкав совсем капельку, прикрыл и открыл глаза. Женщина снова посмотрела на Лихо.
— У нас платят вперёд. А вода только холодная. Зато — сколько душе угодно.
— А пожрать сообразите? — вклинился в обозначившиеся товарно-денежные отношения Шатун. — Горяченького?
— Если есть чем расплатиться… В долг, к сожалению, не обслуживаем.
— Алмаз, принеси, — распорядилась Лихо. — Сам определишься?
— Угу. — Алмаз взял ключи от машины и вышел. Через пару минут он вернулся, неся личное оружие Знатока. Положил на стойку, присовокупил четыре ребристых овала «Ф-3».
Добавил две обоймы. Оглядел получившуюся коллекцию.
— Хватит? — спросила Лихо. — Или у вас только президентский люкс свободен?
Женщина снова посмотрела на охранника и почти сразу же кивнула головой, зайдя за стойку. Вышедший из смежной комнаты второй охранник, в наплечной кобуре которого выразительно торчала рукоятка «стечкина», без спешки сгрёб плату за постой, утащив её к себе.
— Так пожрать-то будет? — снова заныл Шатун. — Или как?
— Вам сразу или чуть попозже?
— Сразу тащите.
— Хорошо. Идите за мной. — Она взяла из ящичка ключи с деревянной биркой в форме ладьи и красующимся на ней выпуклой цифрой «семь». Бирка была старенькая, с облупившимся лаком, но выглядела довольно выразительно. Центр города всё-таки, апартаменты в том, досдвиговом периоде должны были быть далеко не эконом-класса.
Номер на втором этаже оказался чистеньким, с четырьмя односпальными кроватями.
— Туалет, душ. — Женщина привычно показала расположение санузла. — Располагайтесь. Завтра в это же время придётся съехать. Если захотите ещё…
— Не захотим, — сказала Лихо. — Выспимся — и в путь. Завтрак, кстати, можете организовать. Если будет надо — скажете, добавим ещё пару обойм. Лады?
— Как скажете. Еда будет где-то через час, не больше.
— Волшебно. — Алмаз занял ближнюю к выходу кровать. — А не подскажете, почему у вас город такой, как бы правильнее сказать — нетронутый,  что ли…
— Не знаю. — Женщина пожала плечами. — Сколько здесь живу, а всё как-то не задумывалась. Какой есть. Плохо ли это, хорошо ли… Наверное, хорошо.
— А Всплеск давно был? — полюбопытствовал Книжник. — Или, может быть, у вас даже Всплеска не бывает?
— Бывает. Почему же не бывает? На прошлой неделе был. Полдня побесился и пропал. Ничего особенного — всё как всегда.
— Понятно. Спасибо за информацию.
— Да не за что… Я вам ещё нужна? Если нет — тогда пойду.
— Идите, — сказала Лихо. — Машинку нашу, я так полагаю, можно без присмотра оставлять? Никто ничего похабного на кузове не нацарапает? Колесо не упрут, из багажника последние штаны не приватизируют?
— Конечно. Ребята присмотрят. У нас место спокойное.
— Я это уже поняла. Раз уж у вас и вода есть, и даже, как я мельком узрела, унитаз не битый. И судя по всему — работает…
— Да вот, справляемся. Жить надо как-то. Ну я пошла. Отдыхайте.
— Спасибо.
— Пожалуйста. — Женщина ушла.
— Вы как хотите, а в душ — я первая. — Лихо сняла ботинки и направилась в душевую. — Шатун, если еду раньше принесут, смотри — не слопай всё. А то я тебя знаю.
— Лихо, — укоризненно пробубнил громила. — Да когда я тебе ничего не оставлял?
— Это я так, чтобы ты вдруг прецедента не создал, — объяснила блондинка. — А то кто тебя знает? Вдруг у тебя на нервной почве зверский аппетит пробудится? Книжник, «плескалку» на столик приспособь, пускай на глазах маячит. То, что городок у них неправильный, это ещё ничего не значит. Мы-то с вами знаем, что сейчас всё неправильное. А вот куда эта неправильность может в окружающем нас антураже вывернуть — это вопрос интересный…
Она закрыла дверь в душевую.
Через час, как и было обещано, принесли еду. Четвёрка поужинала и принялась готовиться ко сну.
— Вот и понеслась душа в рай, а жопа — в потёмки. — Лихо легла, сунув «Феникса» под подушку. — Спокойной ночи, мальчики.
— Спокойной ночи, одноглазое, — сказал Алмаз.
— Тьфу на тебя…

…Книжник проснулся неожиданно, рывком, и застыл, сонно поводя головой, сам не понимая, почему он выдернулся  из сна. Воздух был как будто пропитан чем-то вязким, тревожным, перебирающим складки подсознания жёсткими пальцами ещё не успевшего как следует оформиться испуга. Сон улетучивался нехотя, но очкарик уже точно знал, что больше не заснёт. Он прошлёпал босыми ногами через комнату, выглянул в окно, за которым уже прописалось июльское утро. Облака были самого пристойного цвета — красновато-бежевого, для раннего утра — ничего экстраординарного… «Плескалка» не изображает радугу, намотавшуюся на работающий вентилятор. «Горыныч» стоял там, где его оставили, целый и невредимый. Видимых  причин для паники нет. Тогда что это?! Откуда это?! И ведь не проходит, не слабеет…
Он повернулся к кровати Лихо, собираясь разбудить её. Протянул руку.
Блондинка взметнулась из лежачего положения за миг до того, как он успел дотронуться до неё. Ещё через миг в лоб оторопевшему Книжнику уставилось дуло «Феникса», а палец блондинки, даже не успевшей открыть глаза, плясал на спусковом крючке. Вслед за Лихо заворочались, начали просыпаться Шатун с Алмазом.
— Тихо, тихо. — Побелевший очкарик застыл на месте. — Лихо, ты что? Это же я, Книжник… Убери пистолет, убери, пожалуйста…
— А? Что? — Блондинка открыла глаза, ошалело проморгалась, словно соображая, что с ней происходит. — Какие попугаи?
Чёрт знает, что ей снилось за мгновение до того, как она выудила из-под подушки пистоль, но Книжнику было не до смеха — дуло смотрело ему прямо в переносицу. А уж надеяться на то, что Лихо промахнётся с такого расстояния…
— Извини! — До неё наконец-то дошло, что ситуация сложилась, мягко говоря, не совсем приятная. Пистолет опустился. — Что происходит?
— Сам не понимаю. — Книжник растерянно развёл руками. — Что-то не так. Всего внутри сминает.  Что делать?
— Одеваться, — без проволочек решила Лихо. — Эй, меткий с расторопным, подъём! Шевелите булками, говённая какая-то кашица заваривается. Бегом, оболтусы!
Шатун с Алмазом без лишних слов принялись натягивать на себя одежду. Книжник прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.
— Что это? — Лихо вдруг замерла, прислушиваясь. — Слышите?
За окном нарастал незнакомый, протяжный звук, как будто кто-то неторопливо дёргал великанскую, туго натянутую струну: «Пау-у-у-у-ум-м! Пау-у-у-у-ум-м!»
— Что за концерт без заявок? — Алмаз торопливо застёгивался. — Бля, не нравится мне всё это. Хорошо хоть — прикемарить как следует успели. На Всплеск не похоже…
— Не похоже, — сказал Шатун. — Только если был бы Всплеск, мы бы точно знали — хвататься за голову или ещё за что. А тут — хрен разберёт…
— Совершенно верно. — Лихо выглянула в окно. — Вроде бы полная идиллия. Не знаю что и думать. До часа «икс», насколько я помню, ещё долгонько, не должно сегодня всё размолотить в брызги… Давайте на выход. Лучше выглядеть полными идиотами, испугавшимися законченной чепухи, чем прозевать что-то серьёзное и быть обилеченными на переправу через одну мрачную речушку. Стикс называется…
Они гуськом выбрались в просторный коридорчик, Алмаз спереди, Шатун замыкающим. Лихо с Книжником болтались посерединке. Звук не исчезал, при этом не делаясь ни громче, ни тише. Размеренное «пау-у-у-у-ум-м!» плыло по городу, заползая в каждый закоулок, в каждую щель.
— В рот Алмазовы портянки этому акыну, — буркнул Шатун. — И тому, кто эту музычку заказал с утра пораньше. Так бы и…
Приглушённый выстрел снизу, где-то очень недалеко от «Ладьи»! Алмаз по звуку мгновенно опознал «Бенелли», с которым вчера красовался один из охранников. Второй выстрел! Третий!
Через секунду к баханью дробовика присоединился автомат. «Трещотка» зашлась в продолжительной, без сомнения на весь магазин, очередью. Но и в выстрелах из дробовика, и в автоматном стрекотании слышалась не расчетливая пальба на поражение, а истошное, можно даже сказать — паническое, огрызание.  Отчаянное сопротивление людей, которых застали врасплох.
Алмаз кинул быстрый взгляд за плечо и показал пальцем вниз: «Спускаюсь, страхуйте». Лихо, находившаяся за ним, кивнула, держа «Феникс» на изготовку. Алмаз растёкся  взглядом по пространству, не упуская ни малейшей детали, готовый приласкать любого и любое — всё, что может оказаться потенциальной опасностью. И выражение «человек с автоматом» в данном случае было в корне неверным: Алмаз слился с «калашом», и каждое нервное окончание человека было одновременно и спусковым крючком, и прицелом, и каждым миллиметром проверенного механизма для самозащиты. Идеальным оружием.
Мягко, быстро ступая по ведущим вниз ступеням, Алмаз добрался по середины лестничного пролёта, когда выстрелы из «Бенелли» смолкли окончательно, а «трещотка» так и не выдала новой очереди.
Крики, раздавшиеся с улицы, скользнули по коже колючим холодком. Так могут кричать только люди, которых заживо рвут на части. Алмаз глубоко вдохнул, подавив вполне понятное желание соскользнуть чувствами в непростительную разжиженность. 
И шарахнул скупой очередью по чему-то быстрому и пластичному, проскользнувшему в пространстве холла. Попал, как водится…
Надрывный, убойный визг, донёсшийся оттуда, куда улетели свинцовые нахлобучки Алмаза, очень скоро перешёл в стадию полной тишины. Стрелок преодолел последний пролёт, оказавшись в холле. Лихо привычно прикрывала ему спину. Одно ведь дело делаем, стеклорезы и одноглазые. И прочие укротители Сдвига.
В холле никого не было. Алмаз двинулся к входной двери, открытой настежь. В полуметре от неё, в состоянии, которое без всяких натяжек можно квалифицировать как «неживое», лежала незнакомая обезьяноподобная тварюга. Кожа существа, издававшая устойчивый запах, от которого начинали слезиться глаза, была рыхлой, пористой, тёмно-коричневого цвета. Кроме области на животе: там она крайне походила на блестящий, твёрдый светло-жёлтый хитин. Самой любопытной деталью упокоенной Алмазом зверюшки были верхние конечности. Короткие, мощные: и — раздваивающиеся примерно с середины. Одна часть заканчивалась зазубренными клешнями, способными разом отхватить руку по самое плечо. Вторая часть завершалась трёхпалой кистью с гибкими, пухлыми пальцами, каждый из которых был увенчан чем-то наподобие шипа длиною сантиметров в десять.
Чрезвычайно развитые мускулы ног наводили на мысль, что эта мерзость способна делать прыжки, могущие вызвать сенсацию на какой-нибудь Олимпиаде. И лишь морда существа была самой невзрачной частью. Плоская, с небольшим ртом, маленькими глазками и провалом носа. Уши отсутствовали или же просто-напросто находились не там, где органы обоняния и зрения.
— Обаятельный экземпляр, — мрачно оценила увиденное блондинка. — Сразу видно кроткое и незлобивое существо. Алмаз, зачем ты его угрохал? Шатун давно о домашней живности мечтал, а эта фауна как раз вписывается с полной гармонией.
— Себе оставь. — Громила сплюнул, оценив степень опасности этой милашки из бестиария Сдвига. — Вы с ней точно подружитесь…
— На улицу. — Алмаз не стал развивать тему домашних питомцев. — Пошёл!
Он выскользнул из дверного проёма и прянул в сторону, незамедлительно начиная стрелять.
«Тра-та. Тра-та-та. Тра-та-та». Ещё два аналогичных создания Сдвига пришли в состояние, полностью отметающее любую активную жизнедеятельность. Впрочем, и пассивную тоже.
— Ебулдыцкий шапокляк. — Лихо со смесью мимолётной жалости и рассудочной злости посмотрела на то, что лежало во внутреннем дворике «Ладьи». — Порвали, как камнерез — промокашку. Райский уголок, м-мать…
От охранников остались лишь бесформенные, жуткие даже не куски — обрывки  окровавленной плоти. Лежащие вниз мордами твари явно успели вдохновенно поработать той частью своих верхних конечностей, которая заканчивалась клешнями. Ещё одна тварь, не считая тех, что Алмаз сминусовал из копилки Сдвига, лежала недалеко от останков охранников, всё-таки сумевших взять за свои жизни кое-какую плату.
— В машину! — «Горыныч» был в целости и сохранности. Вряд ли в этом была только заслуга «ребят», про которых говорила горничная. Просто вся эта дьявольская карусель закручивалась в начальной стадии, и до внедорожника просто не успело добраться ничего, напоминающего «кляксу». Иначе бы остались без колёс. Резину покрышек разъело бы в считаные секунды…
«Горыныч» исправно заурчал мотором, Алмаз бдил у своей дверцы, не торопясь запрыгивать внутрь. «Тра-та-та!» — «Дыродел» ожил вновь. На этот раз три горячих привета получила «гейша», выскочившая из-за угла «Ладьи». Верткая, гадина, — метнулась в сторону почти сразу, увидев людей, но пули, как ни крути, были быстрее.
Попадание было кучным — вытянутый, обтянутый красно-чёрной кожей череп «гейши» брызнул ошмётками, запрокидываясь назад. Ящероподобная зараза начала заваливаться на бок, по инерции продолжая движение. Упала и мелко задрыгала конечностями, выбывая из игры. Алмаз запрыгнул на своё место.
«Горыныч» сноровисто развернулся и под несмолкающие звуки «пау-у-у-ум-м!», плывущие по-над Нижним, выехал со двора.
— Что за, грёб его поперёк селезёнки, — утренник?! — недоумённо рыкнул Шатун, наблюдающий, как ещё одна «гейша» мчится прямо на внедорожник. — Я знал, что будет паршиво, но хоть бы пожрать с утра дали!
— Сейчас догонят — и ещё дадут. — Лихо гнала «Горыныча» прямо на бестию, не думая выкручивать «баранку», чтобы «освободить лыжню».
Раздался глухой, влажный хруст — тварь нырнула прямиком под колёса. «Горыныча» самую малость подбросило на месте, и он рванул дальше, оставляя позади себя нечто бесформенное, издыхающее согласно всем законам природы.
— Всесдвиговый съезд камикадзе, что ли? — изумлённо присвистнула Лихо. — Ни хрена не понимаю.
— А оно тебе надо — понимать? — Шатун посмотрел в окно, за которым порой мелькали силуэты, никаким местом не похожие на человеческие. — Рули ровнее. Что там у нас с горючкой в баке?
— Километров на двести точно хватит. — Лихо бросила взгляд на приборную панель, — Книжник, сориентируй. Едем из города. Куда дальше?
— Налево, потом прямо, — тут же откликнулся очкарик. — Километров семь. После — снова налево. А там уже трасса на Чебоксары. Не заблудимся.
— Я очень на это надеюсь, — проворчала Лихо. — Да когда эта тягомотина заткнётся-то, а?!
Бесконечное «пау-у-у-у-ум-м! Пау-у-у-у-ум-м!» продолжало заунывно плыть везде,  не усиливаясь и не стихая — застыв на одной тональности, на одной частоте.
— Может, это как дудочка крысолова? — предположил Книжник. — В одной сказке такое было — крысолов играл на дудочке, а крысы шли за ним.
— И что дальше? — спросил Шатун. — Потом они устроили ему нескончаемую овацию?
— Нет. Он дошёл до водоёма и поплыл на лодке, продолжая играть на дудочке. А крысы утонули, все до одной. Вот так.
— А при чём тут это бессмысленное бряканье, от которого у меня уши корёжит?
— Ну я так предполагаю, что это вроде сигнала, на который идут мутанты, — замялся Книжник. — Может быть, это и не так. Других версий нет.
— Всё может быть, — рассеянно сказала Лихо. — Речка рядом, только я пока что не вижу, чтобы они всем кагалом лезли в Му-Му играть.
Звук смолк почти сразу после того, как Лихо договорила.
— А на сердце легче отчего-то не стало, — пробормотала блондинка, прислушиваясь к установившейся тишине. — Отчего бы?
— Смотри! — вдруг выкрикнул Книжник, с осунувшимся враз лицом прикипев к окну. — Слева! Вон там! Падает!
Остальная троица впилась глазами туда, куда он тыкал пальцем как заведённый. Зелёные купола видневшегося слева храма заваливались набок. Неестественно, неторопливо. Как будто непонятная сила выворачивала их с привычного места, выламывая, кроша красный кирпич стен.
Купол поменьше застыл и как будто нехотя рухнул, нацелившись вниз отлично сохранившимся крестом. За ним начали сыпаться  остальные, все до единого.
Четвёрка глядела будто заворожённая, чувствуя, как кожу съёживает  чувство даже не страха, скорее, бессилия перед тем,  что — как бы забавы для — курочило храм. В следующий миг стены церкви резко осели вниз, смялись, как игрушечный домик, на который упала наковальня. Взвилось облако пыли.
— Да это… — Алмаз понял, что говорит вслух дёргающимися от нервного напряжения губами. — Как ладошкой прихлопнули. Чертовщина какая-то…
Лихо вела машину, сознание будто раздвоилось — одна часть её видела дорогу, а вторая неотрывно глядела на то место, где полминуты назад ещё находился храм. Самой страшной была всеобъемлющая, законченная безмятежность вокруг. Даже клятые «гейши» и прочая фауна как провалились сквозь асфальт. Не было ни единого признака присутствия чего-то иного,  видимого, заметного глазу. На Горьковском шоссе присутствовала хотя бы размытость пространства, которой и следовало опасаться. Здесь же не было и этого. Ни малейшего искажения, излома: чистый, прозрачный утренний воздух.
— Гони! — Первым, как ни странно, очнулся Книжник. Взвизгнувший так, что у блондинки на долю секунды заложило уши.
Дома слева и справа от дороги начали схлопываться,  рассыпаться, как куличики в песочнице, которые топчет ногами слепивший их карапуз. Всё быстрее и быстрее, один за другим. Лихо неслась вперёд, дорога была отличная, сохранившаяся. Тридцать пять лет относительно сносного житья-бытья Нижнего заканчивались стремительно и ужасно. Сдвиг с лихвой забирал накопившиеся проценты, превращая город в развалины, играючи насаживая небытие там, где ещё вчера жизнь казалась не совсем безнадёжной.
Везде, куда только падал взор, поднимались облака пыли, а небо оставалось всё таким же умиротворённым, ласковым. Бледно-изумрудным — верный признак того, что день будет великолепным…
Лихо гнала «Горыныча» точно так же, как это было меньше суток назад. В мозгу льдисто-шершавым сгустком болталась мысль, что тогда, в Суровцах, её дар почему-то дал осечку, и она ошиблась с настоящей датой слияния миров. Что всё случилось гораздо раньше, происходит сейчас… И ничего уже не исправить, не вернуть. Всё заканчивается. 
Надсадно взвыв в душе, Лихо задавила эту паникёрскую мыслишку, закусив губу в том же месте, где она и так уже была прокушена. Теперь она взвыла уже вслух, из глаз брызнули слёзы. Яростно мотнула головой, стряхивая горячую влагу, продолжая выжимать из внедорожника всю мощь.
«Горыныч» мчался сквозь кошмар, унося четырёх друзей навстречу неизвестности.
— Может, это то же самое, что было в Замурино? — проговорил Шатун, явственно лязгнув зубами. Громиле было страшно. Страшно до жути, но он держался, продолжая неотрывно глядеть в окно, за которым строения вминало  в землю. Кто-то выскочил на дорогу, суматошно размахивая руками, то ли прося помощи, то ли окончательно свихнувшись от творящегося вокруг хаоса.
Лихо, не раздумывая, повернула руль, объезжая бедолагу. «Горыныч» пролетел мимо, чудом не зацепив с ног и до головы испачканную в пыли фигуру.
— Не держите зла. — Блондинка на скорости умудрилась вписаться в указанный Книжником поворот, наполовину заваленный обломками бетона. — Это сильнее меня…
Страх, так и не ставший безрассудным, но присутствующий стойко , неотвязно, не разрешил сделать остановку, чтобы подобрать нуждающегося в помощи человека. Сбавить скорость было так же страшно, даже страшнее, чем вчера, на трассе Москва-Владимир. Там всё-таки было что-то видимое, хоть и донельзя жуткое, а здесь — какая-то безрассудная давилка, что-то невообразимое, беспощадное. Четвёрке, наверное, было бы гораздо легче, если б над Нижним навис какой-нибудь необъятный монстр, наводящий шороху по полной программе. Страшно было даже не из-за того, что рушится целый город. А из-за того, что это происходит непонятно. 
— Нет, на замуринские коленца не похоже… — Алмаз выглядел не лучше Шатуна, а уж про Книжника можно было вообще не упоминать: наглядное пособие по теме «жертва кошмара». — Там все постройки целёхонькие были, зато люди — в слизь… А тут всё вперемешку. Всё, сука!!!
Алмаз заорал, начиная сползать  в явные признаки истерики, и Лихо, не глядя, без всякой жалости двинула правой рукой, залепив стеклорезу по физиономии. Достала смачно — кажется, по скуле или чуть выше. Алмаз схватился за пострадавшую область, заткнулся. Глядя перед собой мрачным, но, по крайней мере, полностью сознательным взглядом.
— Кого ещё офуярить?! — рявкнула Лихо, изо всех сил борясь с тем, чтобы не сорваться самой. — Держитесь, вашу мать за ногу и об «Горыныча» с размаху! Очкастый, падла, попробуй только мне в обморок долбануться! Дорогу показывай, быстро, салага! Дрочи извилины!
— Так… Это… — Книжник, пребывавший в состоянии жуткой оцепенелости, повернулся к ней лицом, с которого уже давно отхлынула вся кровь. — Так ведь прямо же…
— Не бормочи, книголюб сраный! Громче!
— Прямо! — В глаза очкарика возвращалась осмысленность. — Всегда прямо, без поворотов!
В зеркале заднего вида мелькнул ещё один автомобиль — чёрный джип, устремившийся туда же, куда и внедорожник четвёрки.
Трёхэтажный особнячок, с зефирно-розовым, в замысловатой лепнине фасадом, стоящий почти вплотную к проезжей части, мимо которого Лихо промчалась совсем недавно, рассыпался, накрыв «бэху». Кусок кирпичной стены упал на капот. Кузов по инерции занесло дальше, и он перевернулся, грохнувшись на крышу. Колёса перестали вращаться, когда ещё один кусок стены полностью накрыл машину.
Внедорожник вырвался за черту города, и почти одновременно с этим над новоявленной пустошью снова поплыл заунывный, теперь уже навевающий самые поганые ассоциации звук. «Пау-у-у-у-ум-м! Пау-у-у-у-у-ум-м!»
И хаос прекратился, мгновенно, словно ждал этого сигнала, чтобы успокоиться.
— С днём рождения, охламоны. — Лихо остановила «Горыныча» только тогда, когда они километра на три отъехали от того, что ещё час назад являлось бывшим административным центром Нижегородской области. — Надеюсь, что спятивших в этой машине всё-таки не имеется… Хотя меня это нисколько бы не удивило. Сама была на волосок…
— У нас ангел-хранитель один на всех. Другого объяснения я не найду… — Шатун угрюмо посмотрел на неё, в глазах у него ещё только затухали  картинки из злого волшебного фонаря, на которых величественный город становился одним большим облаком пыли.
— Что это было? — пришёл в себя Книжник.
— Лично меня гораздо сильнее волнует вопрос, что ещё будет. — Лихо украдкой посмотрела на свои руки, проверяя — не дрожат ли пальцы. Пальцы не дрожали.
— Ебулдыцкий шапокляк. — Алмаз вышел из машины, прошёлся взад-вперёд, окончательно растворяя в бесцельных движениях овладевший им мандраж. — Если так дальше пойдёт, то, когда мы доберёмся до места, от планеты останется нечто невразумительное. Что такое «охренеть», и как с этим не закорешиться.
— Вполне возможно, — Шатун тоже вылез из машины. — Чего уж невозможного…
— Эй, депрессия! — Лихо покинула кабину и присоединилась к друзьям. — Сопли со щиколоток стряхните. Надо же — как всё плохо, оказывается! Я вам, унылым, сейчас покажу меланхолию.
— Да никто в уныние не впадает, — сказал Шатун. — Поедем дальше, никуда не денемся. Просто в словах Алмаза действительно есть крупицы здравого смысла…
— Ты так рассуждаешь, как будто уже сидишь под последней берёзкой, а вокруг — полный вакуум. — Лихо хлопнула громилу по плечу. — Мне, положа руку на сердце, тоже хочется, чтобы проехали мы от Суровцев и до Байкала с прибауточками. И в каждом городе встречали нас разносолами и девок красных вам обоим в койку запихивали. Ну, чего скуксился? Вякни что-нибудь в возражение, острить не буду.
— Да понимаю я…
— Осчастливил ты меня до неузнаваемости. — Лихо дёрнула щекой. — Я, дурочка наивная, думала, что мне только Книжнику придётся мораль читать со всем прилежанием. А тут такая оказия приключилась… Так вот, дорогие мои. Я имею неудовольствие высказать вам всё, что думаю по этому поводу. И буду очень надеяться, что после этого мы либо свернём эту тему навсегда, либо наш творческий союз окажется на грани краха. Чего бы очень не хотелось — если откровенно. Пока на этой земле будет цела хоть одна молекула, на которую можно будет устало помочиться после решающей битвы, я продолжу упираться рогом до последнего. И насрать — какие вихри враждебные будут вокруг расчехляться. Понятно?
— Да ладно тебе, — Алмаз стушевался под её напором. — Никто оглобли не разворачивает. Имеем мы, в самом-то деле, право на эмоциональную разгрузку? Хоть иногда?
— Имеете, — кивнул блондинка. — Но только очень ограниченное, и только тогда, когда я разрешу. А то началось — Андреича нет, дисциплинка сразу в минус покатилась с дребезгом и перезвонами. Хрен вам! Последний раз говорю — никого насильно удерживать не собираюсь. Если чувствуете, что где-то в душевной конструкции подпорочка расшаталась и с пары гаек вот-вот резьбу сорвёт — идите своей дорогой. Если остаётесь — будьте любезны, соответствуйте. В полной мере.
Шатун с Алмазом синхронно кивнули, не отводя глаз.
— Будем.
— Родные мои! — Лихо широко улыбнулась, но глаза оставались не до конца освободившимися от сомнения.  — Мы ж с вами не одного камнереза схарчили! Я всё понимаю — мы не какой-нибудь там спец-наз-вас-чих-пых. Нас на всё это, или хотя бы что-то примерно похожее, не натаскивали. Но выпало это всё — нам. Андреич, царство ему небесное, людей из нас сделал. Непоследних, что очень немаловажно. Мы теперь за него, за Германа, за Митрича, за любую урну в Суровцах должны рвать всё, что встанет поперёк нашей тропинки. И если родина требует сделать это совершенно не приспособленной для подобных задач частью организма — приспособим и сделаем. Так ведь?!
— Так, — отчеканил Алмаз. — Мне только одно непонятно.
— Что?
— Почему мы до сих пор не едем в нужном направлении. Время, время! По коням!
Он направился к водительскому месту. Шатун полез в кабину «Горыныча», грозно бормоча что-то себе под нос. Лихо улыбнулась. Тусклая ряска сомнений больше не колыхалась в её глазах. Блондинка залезла в машину, и внедорожник покатил дальше.

Глава одиннадцатая

— Книжник, расклад нам озвучь, — сказал Алмаз. — Куда, чего, сколько…
— Тебе покилометровую раскладку дать или можно не извращаться? — ехидно спросил пришедший в себя очкарик.
— У кого-то прорезалось чувство юмора? — поинтересовался Алмаз. — А как насчёт марш-броска впереди «Горыныча»? Если Лихо дала обет больше не ущемлять твою гордость — то я-то ни в чём таком не расписывался…
В глазах Книжника вспыхнула необъятная печаль человека, только что научившегося летать и тут же получившего предписание на сдачу перьев и пуха на нужды государства.
— И что это у нас пессимизм аж зашкаливает?! Только что хохмил, жизни радовался… — Алмаз посмотрел на пригорюнившегося очкарика в зеркало заднего вида. — Да не чахни ты, ёпт… Ты ж теперь полноценный член коллектива, привыкай. Зазря тебя гнобить никто не рвётся, но в плане юмора — ответка будет прилетать по максимальному тарифу. Вникаешь?
— Вникаю. — Печаль из взора Книжника испарилась. — Значит, так. Ближе всего к нам — Чебоксары, потом Казань. Если всё пойдёт гладко — до Казани, я думаю, доберёмся без вопросов. Километров около четырёхсот… Потом Набережные Челны. Ещё две с лишним сотни километров. На сегодня, я думаю, хватит. Или сразу до Улан-Удэ пойдём? Я могу…
— Я знаю, что ты можешь. Но я бы на твоём месте поберёг силы для решающего боя. А он будет, чтоб мне так жить…
Чуть больше полутора сотен километров, разделяющих Чебоксары и Казань, «Горыныч» преодолел за неполных три часа. Недалеко от бывшей столицы Татарстана перекусили в придорожной харчевне, расставшись с тремя обоймами от «Фаворита» и одной «УРкой». Поздний обед прошёл без эксцессов. Хозяин точки общепита, уважительно косясь на Шатуна и покарябанную физиономию Лихо, расстарался на вполне соблазнительный дастархан.
— До Набережных почти три сотни ехать. — Алмаз выковырял из щербинки между зубами мясное волоконце. — Может, здесь задержимся? А с рассветом покатим.
— Сейчас разберёмся. — Лихо потянулась и направилась к торговцу калориями. — Скажите, любезный…
Через минуту она вернулась.
— Поехали. Шеф-повар уверяет, что до Набережных Челнов не дорога, а просто загляденье. Не хватает только красной ковровой дорожки поверх… У него, кстати, горючкой можно разжиться. Аж сто литров предлагает. Надо брать, хотя ценник безбожный. Снимаемся с якоря, мальчики.
— Спрашивать, не надул ли он тебя, — просто оскорбительно. — Алмаз поднялся из-за стола. — Хотя рожа у него продувная, м-да… Впрочем, согласно канонам, какая ещё «вывеска» может быть у придорожного кабатчика? Сходится по всем аспектам. Поехали.
Дозаправив «Горыныча», они двинулись дальше, не заезжая в Казань.
До Набережных Челнов доехали уже почти к полуночи, без особых эксцессов. Если не считать таковым одно-единственное отпугивание Алмазом вконец оборзевшей свистопляски. Напрочь потерявшей страх и привязавшейся к вынужденному сбавить скорость на непрезентабельном участке дороги в районе Мамыловки внедорожнику. Стеклорез засадил ей в ляжку пару пуль, гарантировавших, что плясать она не сможет довольно долго, а свистеть, скорее всего, будет исключительно в тоскливой тональности.
Ночевать пришлось в машине, где-то на окраине, на берегу Камы. Бдили по очереди все, кроме Книжника, которого освободили от дежурства. Протестовавшего против подобного положения дел не очень долго и безо всякой убедительности.
Утречко выдалось не самое доброжелательное, почти сразу после подъёма друзей разразившееся плотной моросью, обещавшей затянуться на неопределённый отрезок времени. Позавтракали сухпаем и тронулись дальше. Ночь прошла и хрен с ней. Главное, что самочувствие не самое паскудное, да колёса у «Горыныча» так никто и не спёр, не испоганил. Ни местные ухари, ни мутант-водяной из Камы, у которого с наступлением перемен вдруг жутко испортился характер…
Набережные Челны остались позади, не отложившись в памяти почти ничем. Город и город. Стоит — и ладно. А то, что каждое четвёртое-пятое здание явно помнило лучшие времена, — так это мелочь. В Нижнем всё было гораздо хуже…
«Горыныч» проехал поворот на Верхний Текермен. Алмаз чистил автомат, вполголоса напевая какую-то шансонщину, в которой присутствовали крестовая дорога, старушка-мама и потерянная за рваный рупь десятилетка. Остальные молчали.
— А это что за митинг единства и согласия? — Лихо вгляделась вперёд, туда, где серую полосу шоссе полностью перекрывало неподвижное скопление невысоких фигур. — Не догоняю я, что бы это значило…
— Гейши, — резюмировал Шатун, когда «Горыныч» приблизился ещё на сотню метров. — Сплошняком. Что делать будем?
Внедорожник остановился метрах в семидесяти от плотно стоящих друг к другу ящерообразных монстров, загораживающих всю дорогу и выпирающих на обочину — ещё метра на три — три с половиной. Больше нигде их не было видно, они столпились только здесь, перегородив дорогу, безмолвные, обездвиженные, непонятные…
— Есть желающие выйти и попросить освободить дорогу? — Книжник нервно хохотнул, осматривая собравшийся перед машиной паноптикум. — Вежливо, по-хорошему.
— Только после тебя, — парировал Алмаз. — Их тут сотен пять, не меньше…
— Они что, закаменели? — Шатун старательно пытался найти хоть один признак жизнедеятельности гейш. Но они стояли сущими истуканчиками, подняв вытянутые головы чуть вверх. Совершенно не реагируя на «Горыныча», урчащего мотором менее чем в сотне метров от них. То ли пребывали в каком-то гипнотическом трансе, то ли по какой-то схожей причине.
— Что делать будем? — повторил громила. — Объехать не получится. Сковырнётся наш «Горыныч», как два пальца… Разве что — напрямую. А если они очнутся?
— Книжник, — протянула Лихо. — Добудь-ка штучки три «эфок». Устроим заезд со спецэффектами.
Очкарик обрадованно полез в рюкзак.
— Что, товарищ тяжеловес? — Блондинка повернулась к Шатуну. — Норматив по метанию выполнить готовы?
— Да хоть до края Материка. — Громила принял от Книжника три мелкорубчатых металлических овала. — Подача будет произведена в лучших традициях, не сомневайтесь…
Лихо сдала задним ходом, увеличив разрыв между ними и гейшами примерно до ста пятидесяти метров. «Горыныч» взревел мотором, готовый рвануться вперёд. Ящероподобные продолжали стоять, как будто были массово поражены вирусом неподвижности.
— Не застрять бы. — Шатун с усилием протиснулся в верхний люк. — Я, конечно, мальчонка верткий, но поймать ртом с пару дюжин осколков — поищите другого ловкача… Ебулдыцкий шапокляк. Лихо, я начинаю.
Три рубчатых сгустка верной смертушки, лишённые предохранительной чеки, поочерёдно, с интервалом с полсекунды, полетели в самую гущу никак не отреагировавших созданий. Скопление гейш было где-то метров шесть в ширину, и «эфки» легли как по линеечке — где-то в полутора метрах друг от друга. Шатун протиснулся обратно в кабину, закрывая люк.
Лихо ударила по газам, внедорожник прыгнул вперёд, туда, где вот-вот должно было рвануть до полного недержания. Души в теле…
Гейш разметало в радиусе нескольких метров, образовав проезд, достаточный для комфортного передвижения «Горыныча», усеяв кровавыми ошмётками всё вокруг. Тушки ящероподобных поглотили разлетающиеся по сторонам осколки, и до внедорожника не долетело практически ничего. Пара кусочков «эфки» вскользь царапнула бронированную «шкуру» «Горыныча», не причинив никакого весомого вреда.
Оставшиеся в целости гейши продолжали стоять на том же месте. Это было невероятно, непостижимо, но снаружи не долетало ни единого звука, учитывая то, что красочно расписанные новой  экологией Материка твари были очень восприимчивы к этим неприятным ощущениям. Порою отступая при одном-единственном пойманном своей шкурой ударе…
Колёса «Горыныча» с хрустом вмяли в асфальт первые разорванные ударной волной тушки. Лихо смотрела только вперёд, но периферийное зрение цепляло окаменевшие фигуры с оторванными конечностями, рваными ранами, из которых вытекала тёмно-розовая жидкость. Они по-прежнему не сдвинулись ни на миллиметр, словно их держала невидимая сила, сильнее самого мощного явления в этом мире. Тяги к жизни.
Книжник непроизвольно посмотрел себе на грудь: «хамелеон», просто обязанный захлёбываться радужным переливом, был безжизненным, серым. И у него, и у сидящего рядом Шатуна. Как будто вокруг «Горыныча» не наблюдалось ни малейшего признака присутствия аномального, чужеродного. Бред, нелепица…
Внедорожник преодолел расчищенное взрывами пространство за считаные секунды, оставив на дороге две тёмно-розовые колеи с мозаикой из давленой плоти. Короткий хруст ломающихся под широкими колёсами тушек гейш оставался в ушах у четвёрки даже тогда, когда «Горыныч» выскочил за пределы препятствия.  Лихо точно видела, что существа были живые. По влажному блеску глаз, по лёгкой подвижности брюшка, выпирающего и втягивающегося назад при дыхании. Но они стояли, глядя в никуда… Это не могло быть засадой или даже живым заслоном: у данного случая просто не было нормального, логичного объяснения. Это был жутчайший сюрреализм, ставший действительностью.
— Твою в гроб на колёсиках. — Алмаз, стискивающий «калаш» чуть вспотевшей рукой, пошевелил пересохшими губами. — Не хотел бы я, чтобы меня так же.
Они уже удалились от странного препятствия метров на триста, «Горыныч» перестал оставлять на серой полосе трассы влажный след протекторов, а уцелевшие гейши всё так же стояли, то ли не желая, то ли не имея сил стронуться с места. Спустя полминуты они полностью исчезли из вида.
— Кто скажет, что это было? — Книжник отвернулся от окна, до последнего ожидая увидеть, как прореженное тремя взрывами скопление ящероподобных всё же стронется с места. Не дождался.
— Если уж ты расписался в полном информационном бессилии, — Лихо тряхнула головой, прогоняя сидящее в мозгу наваждение, не имеющее ничего общего с белоснежным и шёлковым, — то нам вообще только остаётся гадать. На той гуще, по которой «Горыныч» недавно колёсами чавкал. Что было — не знаю. Но ощущения — непередаваемые…
— Пробирает, бля, — согласился Шатун. — Я как-то привык с этими попрыгуньями в подвижном режиме общаться. А тут… Прямо как что-то постыдное сделал. Не по совести. Понимаю, что дурость, но всё равно кажется, что сжульничал.
— Так вышел бы, порезвился. — Алмаз улыбнулся, но улыбка получилась натянутой. — Не вижу к этому препятствий. На гранатах бы сэкономили…
— А вдруг бы они встрепенулись?  — Громила легонько вздрогнул. — И это была бы очень красивая и очень безмозглая кончина.
— Да уж. — Книжник живо представил себе картину эпического побоища. — Зато как…
«Плескалка» на передней панели зашлась в «светомузыке», мгновенно переключая все мысли и устремления к одному ориентиру. Всплеск!
— Не суетимся, мальчики! — Лихо плавно притормозила и полезла в карман, где лежало всё необходимое. — Всё как всегда. Желающие могут высунуть задницу в окно — для наглядной демонстрации того, что последние из суровцевских этого дерьма уже наелись. Пусть Всплеск обломается…
Очень скоро комплект «противовсплесковой» защиты красовался на всех. «Горыныч» покатил дальше. «Плескалка» продолжала надрываться, сигнализируя о скором приходе Всплеска. С момента, когда она начнёт светиться ровным лазурным светом, можно было начинать отсчёт очередной попытки младшего брата Сдвига прожарить мозги всем, кто не успел обезопаситься. Когда она полностью погаснет, визит Всплеска можно считать завершённым.
При хорошем раскладе можно даже было надеяться на то, что «Горыныч» успеет вывезти четвёрку за границы действия Всплеска до его наступления. Но обольщаться не стоило.
«Плескалка» налилась неестественно ярким, слепящим светом. Привычный лазурный медленно начал сменяться тёмно-синим. Что-то было не так, привычная схема взаимоотношений человека и губительной аномалии ломалась на глазах, перестраиваясь в новый порядок. Порядок, способный убивать без оглядки на прежние правила игры.
Лихо вдруг выгнулась почти дугой, вцепившись руками в руль, закричала. «Горыныч» вильнул к обочине, чуть не съехав кювет. Алмаз среагировал молниеносно: метнулся к «баранке», выкручивая её в обратную сторону. Внедорожник вернулся обратно на шоссе. Книжник с Шатуном таращились на блондинку сквозь стёкла солнцезащитных очков, не понимая абсолютно ничего.
Следующим закричал громила, от боли вжавшийся в сиденье, задевший Книжника плечом, так что тот влип в дверцу машины, охнув скорее от неожиданности, чем от болевых ощущений.
— Во-о-о-от тва-а-а-рь! — утробным голосом прорычала Лихо, вернувшаяся в чувство. — А-а-а-а-а!!!
Было видно, что ей очень больно и она держится на самом пределе своих возможностей. «Горыныч» мчался вперёд, Лихо смотрела через лобовое стекло, сжимая зубы так, что, кажется, крошилась эмаль. Марево боли застилало глаза, хотелось закрыть их, сжаться в комочек, упасть на пол внедорожника и во весь голос выть, выть…
Книжник отлип от дверцы и застыл, боясь пошевелиться, — Шатуна корёжило не на шутку. Он сжал громадные кулаки так, что из-под ногтей выступила кровь. Спустя миг Книжника тоже накрыло волной беспощадного мучения.
В нервные окончания словно ткнулось по раскалённой игле, начавшей скручиваться, наматывая нерв на себя. Это был предел, апогей боли.
Книжник не знал, сколько прошло времени. Он изредка выныривал из жгучего водоворота, корёжащего тело, и каждый раз на глаза попадалась только «плескалка», по-прежнему излучающая ровный, негаснущий свет. Зелёный, фиолетовый, бежевый, вишнёвый…
Он не помнил, что и как кричал от боли, лишь каким-то незамутнённым уголком сознания отмечая то, что ещё способен осознавать реальность, не превратившись в частичку того, к чему всегда испытывал всеобъемлющую и рассудочную ненависть.
Иногда разрозненными фрагментами сознание всё же схватывало лица спутников. Шатуна с Алмазом, не произносящих ни звука, кромсало  изнутри, как и его самого. Но они терпели. Назло Сдвигу, чёртовой бабушке, кому угодно… Иногда один из них всё же срыгивал  краткий мучительный рык, но сразу же замыкался, продолжая молчать.
Надежда на провал в спасительное беспамятство таяла с каждой секундой. Боль держала очкарика на грани, словно испытывая, насколько его ещё хватит, как долго она сможет управлять этой марионеткой…
Лихо по-прежнему управляла «Горынычем», с белым, как «родимое пятно» Сдвига, закаменевшим лицом, на котором контрастно выделялись солнцезащитные очки. Машина, не останавливаясь, летела по шоссе. В закрытых окнах и верхнем люке не было ни крохотнейшей щели. Их задраили сразу же, как представилась такая возможность, но легче стало ненамного. Боль разливалась внутри, вгрызаясь в каждую частичку тела, но блондинка, как загипнотизированная, смотрела вперёд, сконцентрировавшись только на одном — на поиске убежища. Желательно такого, в котором мог бы поместиться и «Горыныч». Других вариантов спасения она не видела. Если не поможет и это…
Заброшенная заправка возникла справа, ещё чуть дальше находился добротный кирпичный ангар, изрядно обросший мхом, на крыше которого росло несколько молодых деревцев. Железные ворота, качественно тронутые ржавчиной, но не дошедшие ещё до состояния полного убожества, были нараспашку.
Лихо направила внедорожник внутрь, сметая бампером какие-то обветшавшие стеллажи, ящики, покрышки. Ангар был глухим, без окон. Когда-то он освещался с помощью висящих под потолком ламп, но теперь, по прошествии такого количества лет, о подобном роскошестве можно было только мечтать. Блондинка нажала на тормоз, и «Горыныч» остановился, подняв густое облако пыли.
Лихо вышла, точнее — выпала из кабины, непослушными руками распахнув дверцу. Начала вставать, цепляясь за что попало.
Из задней двери выкарабкался Шатун, по лицу которого стекали крупные капли пота. Громилу шатало, он сделал два шажка на подгибающихся ногах и упал навзничь, не попытавшись даже смягчить падение. Но почти тут же стал подниматься, двигаясь к воротам, которые требовалось закрыть любой ценой.
Створки начали сближаться с невероятным визгом, заржавевшие петли упорно отказывались капитулировать, поворачиваться. Шатун налёг всем весом, переступая ватными ногами, дёргая проклятую створку. Полметра, метр, ещё немного…
Закончил и присоединился к Лихо, почти безжизненно повисшей на своей части ворот, пачкая камуфляж ржавчиной. Пальцы оплели приваренную к створке скобу, и громила откинулся назад всем весом, закрывая ворота полностью.
И сразу же наступило облегчение, запертые ворота отсекли их от мира, в котором не имелось ничего, кроме кромешного страдания.
Их обоих вырвало, желудок выворачивало наизнанку, опустошая до сухости, до полного вакуума. Боль не исчезла сразу: она ещё цеплялась за бренные тела, но потихоньку таяла. Лихо с Шатуном поднялись на ноги, с бешеной радостью понимая, что снова обвели костлявую вокруг пальца.
— Чтобы я ещё раз… куда-нибудь… с вами поехал… — подал голос Алмаз, закончивший блевать прямо в открытую дверь машины. — Я чувствую себя так, как будто меня целый месяц насиловали во все отверстия. Попутно наделав с десяток новых.
— Книжник! — позвала Лихо, не обращая внимания на жалобы Алмаза. — Живой?
— Лучше б меня сожрали и высрали в Суровцах. — Книжник трясущимися руками поправил сползшие на кончик носа очки. — Что-то до хрена экстрима, для одного-то денёчка. Ой, бля…
Он зашёлся в жестком, сухом кашле, держась обеими руками за горло. «Плескалка» на передней панели продолжала монотонно менять цвета, и не было даже мизерного намёка на то, что свечение скоро погаснет.
Пошатываясь и осторожно ступая в груде давленого и битого хлама, Лихо добралась до кабины, залезла внутрь, не снимая очков. Организм понемногу отходил от полученной, мягко говоря, встряски.
— Не хочется делать хорошую мину при плохом настроении. — Лихо включила фары внедорожника, осветившие дальнюю стену ангара. — Но что-то не вижу я среди окружающих меня лиц ни одного кандидата в «пешеходы»… Вот только очков снимать и от ваты избавляться — никому не советую. Сдаётся мне, что нас окончательно не угробило только потому, что старые методы безопасности всё ещё на что-то годятся. Хотя мало никому не показалось…
Ей приходилось говорить громко, задраенные ватой уши не располагали к светской беседе вполголоса.
— Положите «плескалку» на крышу, что ли! — вдруг рявкнул Шатун. — Тошнит уже!
Та действительно разошлась не на шутку, полыхая так, что пробивало сквозь очки. Цвета всё так же менялись, не останавливаясь, и было не похоже, что всё это скоро закончится…
Алмаз взял капсулу из плексигласа и положил её на крышу «Горыныча», обеспечив разноцветное освещение помещения, в которое их загнала острая нужда в виде Всплеска. Уже не бывшего тем Всплеском, знакомым им, как собственная пятка.
— Жрать хочу, — коротко сказал Шатун и полез назад. — Как никогда. Да открывайся ты давай…
Он рванул упаковку сухпая, свинтил пробку у бутылки с водой и начал есть. Жадно, быстро, как будто провёл вынужденную недельную голодовку. Прикончил один пакет и полез за вторым.
— Мне тоже достань. — Алмаз ощутил бурление в желудке. — Кровохлёба живьём готов оприходовать…
Через пару минут все четверо ели с какой-то осатанелостью, набивая животы до упора, жадно отпивая из бутылок.
— Ни хрена себе — побочные эффекты… — Книжник вытер рот от прилипших крошек галет и допил остатки воды в бутылке. — А если бы у нас запасов не оказалось?
— Покрышек кругом много. — Лихо сыто икнула, выбросила опустошённую бутылку куда-то в сторону. — Жевали бы себе потихоньку.
Шатун съел два с половиной пакета, часть отдав Лихо и Алмазу, не отказавшихся от добавки. Книжнику хватило одного.
— Какие прогнозы? — Блондинка отодвинула сиденье как можно дальше, потянулась, устраиваясь поудобнее. — Когда тронемся — через час, через три?
— А хрен его знает, — мрачно посопел Шатун, глядя на разноцветные всполохи, прыгающие по ангару. — Наверное, через три. Дня.
Он оказался почти прав. «Плескалка» угомонилась на исходе третьего дня, медленно затухнув на крыше, откуда её никто и не подумал возвращать обратно в кабину.
— Гостиница «У Горыныча», — пошутила Лихо, направляющаяся к воротам ангара. — Ваша жопа никогда не простит вашей голове…
Створка ворот завизжала, приоткрываясь. Блондинка высунула голову на воздух. Сзади стоял Шатун, готовый в случае чего затащить соратницу внутрь. Но Всплеск кончился.
— Поехали, обормоты…
Внедорожник вырулил из спасшего их убежища и взял прежний курс, на Уфу. Три дня, проведённые в бесперебойно освещаемом «плескалкой» ангаре, были наполнены бездельем. Спали, вяло разговаривали, ели. Подмели почти весь запас сухого пайка, осталось только четыре упаковки и две бутылки воды. То ли от нервов, то ли это и в самом деле был побочный эффект нового Всплеска, но есть хотелось просто беспрецедентно. Жевать, запивать водой, снова жевать. Книжник ничего не говорил, но поглядывал на валяющиеся возле «Горыныча» древние покрышки с какой-то опаской. Если бы на третий день жор не прошёл, пришлось бы браться и за них тоже.
«Горыныч» мчал вперёд, и все со скрытой тревогой косились на лежащую на прежнем месте «плескалку». Как будто всё должно было начаться снова.
Но ничего не происходило.
— Я почему-то всегда думал, что в Уфе живут уфологи. — Надоевшему томиться бессмысленным и неприятным воспоминанием Книжнику захотелось общения. — Потом Герман рассказал, что никаких уфологов там сроду не водилось, а сплошь и рядом были уфимцы.
— А кто такие уфологи? — лениво спросил Алмаз, сменивший Лихо за рулём. — Если отталкиваться от названия — зверь почище камнереза. Просвети, всё равно заняться нечем…
— Да были такие персонажи. — Книжник воодушевлённо подобрался, готовый излить на головы слушателей информационную прорву. — Занимались НЛО и всем, что с этим связано.
— НЛО — это «Нашу Лихо Обманули»? — хохотнул Алмаз. — Или что-то другое, менее невероятное?
— Ну как сказать… — замялся очкарик. — Расшифровывается как «неопознанный летающий объект». И никак иначе.
— Понятно. — Теперь оживился Шатун. — Если вдруг Лихо попробовать обмануть, полетишь измордованный до полной неопознаваемости. Вперёд ногами.
— А вы заметили, что «хамелеоны» никак не отреагировали? — спросил Книжник. — Тогда, когда мы с гейшами на дороге встретились. Прямо не «хамелеоны», а чёрт знает что…
— Заметили. — Алмаз прекратил ухмыляться. — Чего тут не заметить… Ничего оптимистичного.
— Да. — Шатун задумчиво постучал кулаком о раскрытую ладонь. — С такими открытиями прямо не знаешь, чего больше бояться. То ли того, что полыхает вовсю. То ли — что он зачах и не фурычит. А в это время подбирается к тебе что-то такое, непонятное…
— Я думаю, что это зависит от новых факторов. — Лихо хрустнула суставами пальцев. — Возможно, «хамелеоны» просто не могут улавливать все эти дополнительно свалившиеся на нас веселухи. Полностью согласна с Шатуном и вынуждена с грустью признать, что хлопот у нас прибавилось.
Все замолчали, как будто сделанный блондинкой вывод начисто лишил желания продолжать разговор о чём бы ни было. Шатун угрюмо сопел, глядя в пол. Лихо разминала кисти рук.
— Так что там с уфологами? — спустя минуту скучно спросил Алмаз. — Где они живут-то, если не в Уфе? Расскажи, раз уж начал…
— А чего рассказывать? — вяло ответил Книжник. — Уфологи есть везде…
— Понятно…
И тишина снова вторглась внутрь «Горыныча», на этот раз уже надолго. Глухая, безрадостная.
— Слышите? — С момента последнего сказанного слова пролетело около трёх часов. Лихо ёрзнула на сиденье, прислушиваясь к чему-то далёкому, происходящему впереди.
— Стреляют. — Спустя несколько секунд Книжник поднял вверх указательный палец. — Палят почём зря. А впереди у нас — Кушнаренково, до Уфы ещё километров шестьдесят двигать. Точно не Уфа.
Через минуту по левую сторону дороги открылись очертания нескольких многоэтажек. Там же маячила труба и корпуса каких-то предприятий. Небольшой посёлок. Ага, точно, мелькнул дорожный указатель, приведённый в божеский вид каким-то патриотом здешних мест. «Кушнаренково».
Автоматные очереди становились всё громче. Лихо переглянулась со всеми, словно ожидая ответа на незаданный вопрос.
— Едем дальше, — вдруг сказал Книжник, даже не выговаривая, а отчеканивая слова. — Это — не наше дело, и неважно, что там творится. Мы не имеем права рисковать лишний раз.
Очкарик подобрался, ожидая, что ему начнут возражать, и отнюдь не с помощью красноречия. Глаза за стёклами очков блестели новым чувством. Уверенностью в своей правоте. Сопряжённой с нелёгкостью принятого решения, скорее всего, поставившего крест на чьих-то жизнях.
Автоматная очередь простучала уже где-то неподалёку, и из-за самой приближённой к трассе пятиэтажки выскочили два человека.
— Мы едем дальше! — как заклинание, повторил Книжник, заметив, что Алмаз заколебался. — Мать твою, я сказал — едем!!! Не останавливаться!!!
Алмаз повиновался. В голосе очкарика клокотали нотки, противостоять которым было нелегко. Кушнаренково придвинулось почти вплотную, дома находились метрах в тридцати от дороги, видимость всего происходящего была просто идеальная.
Следом за бегущей к шоссе парой выскочило сразу четыре камнереза. Один передвигался как-то скособоченно, приволакивая за собой заднюю чешуйчатую конечность. Добыча, хоть и огрызавшаяся довольно болезненно, была уже почти рядом. И, учитывая численный перевес в стане мутантов — никуда не должна была деться. Вопрос начала пиршества тёплой человеческой плотью был делом нескольких минут.
— Едем!!! — взревел Книжник, рубанув кулаком по подлокотнику водительского кресла. — Едем!!!
«Горыныч» приближался; один из отстреливающихся увидел внедорожник, отчаянно замахал руками. Его простоватое, бесхитростное лицо исказилось в нешуточной надежде, что сейчас помогут, и всё обойдётся… 
Бронированный монстр проскочил мимо, не притормозив. В последний момент, когда «Горыныч» уже разминался с людьми, Алмаз, как будто в замедленном показе, увидел, что губы человека, который был всего-то в полутора десятках метров от шоссе, как-то предельно ясно и с непоколебимой жестокостью выплюнули короткую фразу: «Будьте вы прокляты!»
Алмаз прибавил скорости, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев.
— Это — не наше дело… — Книжник оцепенело глядел вперёд, шепча своё «заклинание». — Едем дальше. Дальше…
— Шипачи! — вскрикнула Лихо, показывая пальцем вправо.
Оттуда и в самом деле бежало два шипача, делая участь брошенных людей крайне очевидной. Если с камнерезами ещё можно было пободаться, даже с помощью имевшихся у парочки «калашей», то шипачи — это был недвусмысленный приговор.
Больше пассажиры «Горыныча» ничего не увидели, машина вписалась в поворот, Кушнаренково в подавляющей своей части скрылось из вида. А спустя ещё полминуты — исчезло целиком.
— Сука! — Алмаз врезал раскрытой ладонью по рулю. — Мы же могли им помочь! Полный багажник стволов, матёрые душегубы в кабине. Не голожопня сопливая! Какого хрена?!
— Это — не наше дело… — Книжник был бледен, но в глазах до сих пор метался горячечный блеск. Предназначенный хоть немного омертвить душу очкарика. По-другому просто не могло быть. Когда сам принимаешь такие  решения, не отступив, не переиграв…
— Остынь, стеклорез, — негромко сказала Лихо. — Он был прав. Это не наше дело! Мы здесь проездом. Забыл?!
— Но ведь я мог хотя бы шмальнуть, помочь. — Руки Алмаза растерянно шарили по рулю. — Если бы не был за этой долбаной баранкой! Сдохли бы эти камнерезы, как миленькие! Не останавливаясь, шмальнул бы, и на душе бы хоть немного легче было. Нельзя же было их так бросить, ну — нельзя…
— Можно, нельзя… Хорошо, если они законопослушные граждане. А если шваль отпетая?
— Да прав Книжник, — сказал Шатун. — Может, мы бы и помогли. А может, и нет. Ничего нельзя сказать наперёд. Мы сделали всё правильно…
— Да понимаю я! — Алмаз ещё несколько раз приложил по рулю раскрытой ладонью. — Но меня же, сука, так воспитали! И вас тоже! А-а, твою мать… Спасители мира.
Он несколько раз скрипнул зубами, выматерился — зло, тоскливо. И погнал внедорожник дальше, замкнувшись в себе.
Шатун похлопал по плечу всё так же пребывающего в подобии ступора Книжника. Тот вздрогнул, как-то виновато посмотрел на громилу и отвернулся к окну.
— Если вас всех успокоит, то я тоже не собиралась останавливаться, — сказала Лихо. — Книжник попросту опередил. Последней тварью буду, если соврала хоть на букву…
— Да чего ты оправдываешься, — пробурчал Шатун. — Мы, конечно, почти идеальная команда, но… Хрен его знает, как бы оно повернулось. Всякое бывает.
В Уфе сделали остановку, обменяв часть оружия, которого становилось всё меньше, на съестные припасы. Торговец-меняла, с физиономией «это сладкое слово — „кидняк“», попытался сбагрить им около половины негодящего товара.
Лихо, безошибочно просёкшая гнилое нутро намечающейся комбинации, рассеянно поведала о недопустимости подобных поступков. Влекущих за собой некоторые санкции. Стоящий рядом Шатун по завершении этого замечания хмуро высморкался и начал подрезать тесаком ногти.
Жуликоватый негоциант, хоть и имел за спиной охрану в виде трёх хмурых мордоворотов, имеющих облик людей бывалых, свёл всё к путанице с коробками, с вымученным видом обменяв товар на качественный. Лихо поблагодарила за оперативное реагирование на замечание и пожелала довольных клиентов. Таких, как они.
Автодорога «Урал», она же «М5», берущая своё начало в давно покинутой Первопрестольной и заканчивающаяся в Челябинске, выглядела так, как будто знаменитое танковое сражение на Курской дуге по какому-то стечению обстоятельств произошло здесь. «Горыныч», естественно, справлялся, но унылая езда со скоростью не более тридцати километров в час утомляла. Никто, разумеется, не ныл, но все сидели с несколько обалдевшим видом, ожидая куска трассы поприличнее. Лихо уже по три раза поменялась местами с Алмазом, игнорируя Книжника, почти напрямую требовавшего дать ему порулить. И только после лежащего в низине между горами городка с лаконичным названием Сим трасса стала походить на дорогу, не вызывающую душевных терзаний даже у владельцев «Горыныча».
В Челябинск въехали уже за полночь. Но, несмотря на позднее время, «танкоград» не выглядел спящим. Снующие по улицам группки и отдельные личности, как правило имеющие при себе как минимум одну единицу огнестрельного оружия, создавали антураж прифронтового города. Готового вот-вот принять на свои бульвары и проспекты горячку боевых действий.
— Здравствуй, мама-анархия, — прокомментировала Лихо. — Надеюсь, здесь найдётся крайне мизерное количество народа, желающего испортить нам круиз огнестрельными плясками. И наши дорожки не пересекутся.
Мужская часть экипажа промычала что-то невнятное, но, несомненно, утвердительное.
— Вот и ладушки. Нет, я нисколько не сомневаюсь, что в этом прекрасном городе всё-таки есть какая-то верховная власть. Но у меня также есть железобетонное подозрение, что эта власть живёт по тем законам, которые какой-то здравомыслящий деятель некогда нарёк «волчьими».
— У тебя-то, если что, есть шансы. На блондинок многие западают… — Алмаз, повинуясь указанию Книжника, повернул налево. — А нам что остаётся? Брутальным пришельцам из цивилизованных краёв? Разве что молниеносно провести смену правящего режима… Проще говоря — самим в паханы пролезть. Книжник — чем не авторитет? По фене ботаете, юноша?
— Чё за кипиш, братва? — загнусавил очкарик. — Вы чё мне в макитру порожняк махровый насыпаете? Ботало привяжи, пока рога не посшибал. Будет мне тут в ухо пердеть. Фуфел позорный.
— Ботает, — вздохнул «человек без промаха». — Теперь я могу чувствовать себя защищённым спереди и сзади. Пока Книжник местному обществу будет в ухо пердеть, мы успеем слинять по-тихому…
Очкарик обиженно замолчал.
— Да ладно тебе. — Алмаз объехал обгоревший кузов машины, украшенный россыпью пулевых пробоин. — Не кипишуй. Обычная проверка боевой готовности.
— Вы как хотите, а я желаю провести эту ночь как нормальный человек. Приняв горизонтальное положение на чём-нибудь мягком. — Лихо потянулась, зевнула. — Три дня в «Горыныче» — это серьёзно. Это я в душе несгибаемая, а по физиологии — самая обычная…
Постоялый двор, имеющий все неоспоримые признаки если не лидирующего злачного места в округе, то наверняка находящегося в первой тройке, назывался «Уральский». Пока они шли от «Горыныча» ко входу, им предложили «кайфануть», продать торчащую за поясом у Книжника «Гюрзу» и посторожить внедорожник за скромную плату. Иначе к утру с ним могут произойти удивительные метаморфозы. Не в лучшую сторону.
Первые два предложения Лихо проигнорировала, а что касается третьего — немного поразмыслила и велела Шатуну расстаться с одной «эфкой» в виде платы за предлагаемую услугу. Прозрачно намекнув нанятому в сторожа товарищу, что в случае чего вторая такая же с лёгкостью может очутиться в его заднем проходе. В качестве окончательного расчёта.
Интенсивные заверения в кристальной честности, подкреплённые вдохновенным «бля буду!», поставили точку в этом житейском эпизоде. Конечно же, блондинку убедили не честные глаза нанятого, а то, что её дар — молчал. Точно так же, как внушительно возвышающийся позади неё Шатун.
— Нам бы пожрать, — завёл свою вечную шарманку громила, когда были получены ключи от «апартаментов». Хорошо, если без клопов в матрацах и с топчанами на всех ножках.
— Кабак напротив. — Угрюмый портье с расплющенным носом махнул рукой в сторону входной двери.
— А в номер нельзя? — огорчился Шатун.
— Нет. — Он отвернулся, сворачивая разговор.
— Кто со мной? — Громила посмотрел на спутников, явно не собираясь отказываться от намерения набить желудок на сон грядущий. — Подхарчиться не помешает…
Алмаз с Книжником не выказали никакого энтузиазма.
— Пойдём. — Лихо стоически вздохнула, понимая, что отговорить Шатуна может стоить ей как минимум половины отведённого на сон времени. Быстрее будет сожрать какой-нибудь антрекот из шипача и на этом угомониться.
— Может, и мы с вами? — Книжник посмотрел на блондинку, готовый выполнить любое её распоряжение. — Успеем выспаться.
— Не надо. — Лихо помотала головой. — Идите. Пока тараканам объясните, от запаха чьих портянок они будут подыхать сегодня в этой комнате. Пока то да сё… Надеюсь, что эта прорва уже насытится.
Алмаз понятливо кивнул и, взяв колеблющегося Книжника под локоть, повёл по коридору, выискивая нужную дверь.

Глава двенадцатая

Шатун с Лихо вышли на воздух и через полминуты стали посетителями харчевни, не имеющей названия, но зато сочетающей в себе черты притона и ещё раз притона. Шум-гам, табачный дым, в котором Шатун мог повесить свои тесаки. Рискуя, правда, их затупить о плотную дымовую завесу. Судя по количеству народа, заведение пользовалось успехом. Лихо нашла единственный свободный столик в углу, под которым валялся упившийся в зюзю субъект. Шатун галантно положил его позади своего хлипковатого на вид стула и с опаской уселся. Стул выдержал.
— Сиди, я схожу. — Лихо направилась к стойке, за которой маячил приземистый тип с лоснящейся ряшкой. Ещё у типа была солидная плешь, пухлые уши, нос в красных прожилках и вдохновенный взгляд высококлассного пройдохи, продающего народу калории и градусы.
Пухлоухий уставился на блондинку так, будто встретил любовь всей своей жизни.
— Откуда такие красивые?! — Лучезарная улыбка вспыхнула и засияла, Лихо показалось, что от этого сияния по плеши заправилы безымянного шалмана скакнул солнечный зайчик. — Что будем заказывать? Всё наисвежайшее! Вам, как новым людям, любой скажет, что у Михеича всё без обмана!
— Мы из полной и законченной жопы… — поведала Лихо и показала пальцем в угол, где сидел Шатун. — Во-о-от того милейшего мужчину видите? С расчётом на его конституцию — пожрать сообразите. Побыстрее. Пить ничего не будем, на этот счёт можете не суетиться.
На стойку легли две обоймы от «калашникова». Тип за стойкой, лыбящийся, как скоморох на деревенской ярмарке, удачно рассмешивший хозяина питейного дома, тут же прибрал их к рукам. Скорости его упитанных конечностей мог бы позавидовать и Шатун.
— Сейчас всё будет! — Улыбка прибавила в мощности, рассыпавшись ворохом фейерверков. — А кушать точно насухую будете? У меня есть просто изумительная самогоночка…
— Спасибо, не надо. — Лихо развернулась к нему спиной. — У него желудочек слабый. Язва, ебулдыцкий шапокляк…
«В моём лице», — подумала она, отходя от стойки. Пухлоухий сожалеюще тряс головой, гася улыбку. Лихо начала пробираться обратно, протискиваясь между столиками, ввиду экономии места близко стоящими друг к другу. Рожи у посетителей данного заведения с очень сомнительной репутацией были как на подбор. Людей с такими смазливыми мордашками покойный Глыба не подпустил бы к Суровцам на предельное расстояние выстрела из какой-нибудь «ОСВ-96».
Лихо почти добралась до своего столика, не получив ни единого шлепка по заднице. Неизвестно, что сыграло решающую роль в том, почему этого не произошло. То ли вид голодного Шатуна, то ли повадки самой Лихо, с головой выдающие в ней даму с характером.
— Да на кривом и шершавом я тебя видел! — рявкнули сбоку, определённо без тени иронии. — Ты кто вообще такой?!
Блондинка скосила глаза вбок и замерла в пяти шагах от своего столика. Шатун озадаченно уставился на неё, не понимая причины её остановки. Лихо во все глаза смотрела на сидящего в компании ещё троих самого серьёзного вида типов высокого, гибкого мужчину чуть старше её самой. Правая половина лица которого выглядела так, словно её изобретательно и с особым тщанием познакомили с куском раскалённого металла. И только в прорези глаза поблёскивало что-то мутно-багровое, живое…
— Никита? — окликнула она его вполголоса, ещё сомневаясь, что это тот человек. — Никита? Хлыст?!
Мужчина с обезображенной половиной лица и в самом деле чем-то напоминал хлыст. Пока ещё свёрнутый, но готовый взвиться в воздух, хлёстко обжечь ударом. От которого все мысли разбегаются в никуда, и остаётся только налитый раскалённой болью, набухающий багровым рубец.
— Никита. — Лихо сделала один шаг к этому столику. — Это же я, Лихо… Ты куда пропал? Что случилось?
— С какого перепуга ты вдруг стал Никитой? — Один из сидящих за столиком, бугай со странно обидчивым выражением лица, подозрительно глянул на собеседника. — Да ещё и Хлыст. Насколько я помню, с утра тебя представляли Мёртвым… А что за баба?
— Ты кто? — Хлыст-Мёртвый повернулся к блондинке, изгибая левую половину рта: правая шевелилась еле-еле, с видимым трудом. Целая сторона его лица выражала лишь бесконечное раздражение. Эмоцию человека, в трудный разговор которого вдруг влезают с насквозь неуместными вещами.
— Это же я, Лихо. — Блондинка вгляделась получше. Ошибки быть не могло — это именно тот человек. — Тихолесье, Суровцы… Вспоминай, Никита. Ну вспоминай…
Мужчина, к которому она обращалась, на мгновение дрогнул  лицом, словно что-то давно и прочно забытое пыталось прорваться из глубин памяти. Но мгновение испарилось безвозвратно, и перед Лихо снова оказался Мёртвый, который не знал ничего из их общей  жизни.
— Я её не знаю. — Он повернулся к собеседникам, напоследок жутко мазнув по блондинке мутным блеском глазного провала. — Бред какой-то…
— Бред, говоришь? — задумчиво протянул второй субъект за столиком, жилистый, похожий на изголодавшегося стервятника, у которого на левой руке не было двух пальцев — безымянного и мизинца. — Кто знает? Объяснить бы надо, Мёртвый. А то непонятка…
Лихо стояла как приклеенная к одному месту, неотрывно продолжая глядеть на человека, которого она знала как Никиту Хлыста. Ставшего Мёртвым.
— Вали на своё место, — распорядился третий, круглолицый шатен, самый молодой из всех присутствующих, обращаясь к Лихо. Несмотря на возраст в районе двадцати с небольшим, у него уже были абсолютно седые виски и ледяной взгляд. — Не нарывайся… Вали.
Блондинка чуть помедлила и пошла к своему столику, напоследок ещё раз глянув на потерявшего к ней интерес Мёртвого. Это точно был Хлыст, она готова была прозакладывать голову против тухлой рыбины, готова была спорить с кем угодно…
Никита Хлыст покинул Суровцы лет шесть назад, внезапно, не попрощавшись ни с кем. Взял только самое необходимое и растворился на просторах Материка. С Лихо у них был роман. Не сказать чтобы пламенный и страстный, но уверенно дрейфующий в сторону чего-то схожего.
Накануне у него произошла размолвка с Андреичем касательно некоторых взглядов на жизнь в Суровцах. В отличие от обстоятельного, домовитого Глыбы, Хлыста всегда отличала склонность к порой неоправданным авантюрам, подвергающим опасности не только его самого. Он десять лет был правой рукой Андреича, и причина, вынудившая его покинуть Суровцы, должна быть очень веской. Несмотря на дар, Лихо так и не смогла вызнать у Глыбы эту причину. Тот просто-напросто замыкался, не отвечая ни на какие вопросы.
О дальнейшей судьбе Хлыста Лихо узнавала по редким слухам, иногда приносимым все тем же Знатоком. Слухи были нечёткими, но одно Герман утверждал точно — Хлыст стал тем, кого принято называть «охотник за головами». Все данные для этого у него имелись. Хорошее знание человеческой психологии, уверенность в себе, физическая сила и отличное владение оружием. И, конечно же, уже упоминавшаяся склонность к авантюрам.
Несмотря на то что после Сдвига очень многое встало вверх тормашками, человеческая сущность осталась прежней. А это означало, что всегда найдутся одни людишки, которые чем-то не угодили или мешают другим двуногим. При наличии достойной платы Хлыст брался разрешить почти любую проблему.
Почему Лихо не бросилась вслед за становящимся ей дорогим человеком, она впоследствии не могла объяснить самой себе. Что-то удержало её в Суровцах, чтобы спустя шесть лет свести их вместе. Здесь, в третьесортном челябинском шалмане. На пути к спасению мира. Но все эти шесть лет в сердце у Лихо не заживала крохотная ранка, которая начала обильно кровоточить чуть больше минуты назад.
— Это кто? — Шатун встретил блондинку встревоженным взглядом. Ему нечасто доводилось видеть цельнометаллическую амазонку в напрочь раздрызганных чувствах.
— Это? Никита это… — Лихо на ватных ногах опустилась на колченогий стул. — Только я ни черта не врубилась, что с ним стряслось. Это полностью другой человек… Мёртвый.
— Поговорить с ним? — Шатун вопросительно посмотрел на Лихо. Он был в курсе взаимоотношений этой парочки в суровцевский период их жизни. — Может, придёт в себя.
— Не надо. — Лихо незаметно посмотрела в направлении столика, где четвёрка что-то обсуждала, скупо, но яростно жестикулируя. И, как успела понять блондинка, Хлыст-Мёртвый был сам по себе, отдельно от троицы. Возможно, ему хотели предложить работу. Возможно, у него были какие-то проблемы. Возможно… Да, ебулдыцкий шапокляк! — зная характер Никиты, возможно было очень многое. А учитывая нынешние реалии, можно предполагать вообще всё. 
— А с лицом у него что? — спросил громила. — Кляксы дебош устраивали?
— Не знаю, — Лихо вроде бы безучастно пожала плечами и вдруг обмякла, всхлипнула. — Да что со мной, блядь! Успокойся, дура…
— Ну тихо, — участливо пробормотал Шатун, ощущая себя фантастически неловко в роли утешителя плачущей дамы. — Хватит, Лихо. Не надо…
Лихо скрипнула зубами, ещё раз всхлипнула и решительно вытерла слёзы. К столу вдохновенно протискивался пухлоухий распорядитель, несущий плошку, наполненную жареным мясом. Блондинка почему-то вспомнила тот шашлык из собачатины, закончившийся гибелью Германа. И в левой стороне груди у неё неприятно кольнуло.
— Приятного аппетита! — Михеич сгрузил заказ на стол. — Может, всё-таки ещё чего-нибудь? Чего…
— Вон того, у которого пол-лица кляксы на сувениры растащили, знаешь? — Лихо невежливо перебила распорядителя и незаметно ткнула пальцем в сторону Хлыста. — Правильно, головой вертеть не надо, некрасиво… Так что, владеешь информацией?
— Это Мёртвый, — озабоченно сообщил Михеич, наклонившись к Лихо. — Страшный человек.
— Я это уже поняла, — сказала Лихо. — Ты его хорошо знаешь?
— Ну как… — замялся Михеич, впрочем, без любых признаков виляния.  — То часто заходит, то пропадает на какое-то время. Лично я с ним не знаком. Он толком ни с кем не корешится. Да и правильно. При его-то роде занятий…
Лихо потёрла большой палец об указательный и быстро чиркнула большим пальцем по горлу. Посмотрела на Михеича. Тот опустил веки. «Всё верно».
— Что, совсем нет никого, кто с ним по душам гутарил? — Блондинка кокетливо посмотрела на своего визави. — Есть же кто-то, по глазам вижу. Ублажи слабую женщину, сориентируй незаметно…
Распорядитель шалмана, определённо разомлевший от кокетства блондинки, отвернул голову, поискав кого-то взглядом, и повернулся обратно.
— В углу, слева. Старый хрыч с кривым носом и двумя пустыми кружками.
Лихо положила на стол ещё одну обойму.
— Через минуту эти две кружки должны быть полными. Бегом, сладкий мой…
Обойма испарилась со стола, и Михеич самым магическим образом исчез в табачном облаке. Видимо, деловая жилка в нём забивала все остальные тяги и устремления.
— Ешь, не торопись, — сказала Лихо, и Шатун закинул в рот первый кусок мяса. — Я пойду потолкую с аборигеном…
Она встала и направилась к указанному Михеичем столику, за которым обретался дедок с физиономией бывалого флибустьера, на старости лет завязавшего с рискованным ремеслом. И в данный момент с глубочайшим прискорбием пришедшего к выводу, что последний золотой дублон является фальшивым. Вследствие чего непригодным для обмена на благородный напиток.
— Скучаем, уважаемый? — Лихо присела на свободный стул, тоже оказавшийся колченогим. — Позвольте скрасить ваше одиночество? Чисто визуально.
— В обмен на что? — «Бывший флибустьер» посмотрел на неё немного задорным и пьяненьким, но не утратившим цепкости взглядом. — Имейте в виду, что все военные тайны я продал ещё позавчера. Гнусавому типу в чёрном макинтоше, страдающему косоглазием и хромающему на правую ногу. Так что, если вы по этому делу…
— Если небольшое, но более-менее въедливое освещение вон той личности — это из разряда военных тайн… — Лихо лёгким кивком определила объект своего интереса. — То хотелось бы попросить сделать исключение.
Михеич притащил две наполненные кружки и поставил их на стол с таким благоговением, как будто это были сосуды с эликсиром вечной молодости. Лихо благосклонно улыбнулась, и он отчалил обратно за стойку.
— Ну так как? — Блондинка посмотрела туда, где дискуссия четвёрки никак не шла на спад. На Лихо уже никто не обращал внимания, тем более что её полностью закрывал широкой спиной какой-то верзила, сидящий за следующим столиком.
Новый знакомец Лихо посмотрел на неё, потом на кружки. Подцепил одну из них, сделав большой глоток. Крякнул и отхлебнул ещё. Поставил кружку на стол.
— Что вы знаете о Мёртвом? — Блондинка смотрела на него, не отводя взгляда. — Какие он носит подштанники — мне глубоко начхать. А вот как давно вы с ним знакомы и как он здесь появился… Почему у него такое лицо. И почему он — Мёртвый…
— Вы его знали? — Дедок чуть прищурил глаза. — У вас такой… такой растрёпанный вид, в моральном смысле, конечно же. Такие лица бывают у людей, встретивших своё прошлое, которое изменилось и совсем не в том направлении, в каком бы хотелось…
— Вопросы задаю я. — Лихо задавила ворохнувшееся внутри состояние.  — Такого словосочетания, как Никита Хлыст, от него слышать не доводилось? Поодиночке или все вместе…
— Нет. — Собеседник покачал головой. — Никогда. Все четыре с половиной года, с тех пор как я его нашёл. Хлыст, говорите? Подходит, точно…
— Где нашли?
— Да занесла меня нелёгкая в Притчино. Это верст пятьдесят с гаком отсюда. Там и нашёл. Еле живого. А внешность у него, что характерно, уже вот такая и была. Как будто он сам себе, по лютому душевному расстройству, решил пластическую операцию калёным утюжком смастрячить. Честно говоря, не думал я, что он выкарабкается. На ладан дышал. Но, видать, ворожит ему кто-то не самый слабосильный: девять из десяти точно бы загнулись… А он — выбрался.
— Дальше.
— А дальше что? Притараканил я его сюда, дня три в чувство приводил всем, что под рукой было. А он не помнит ничего. Совсем.  Кто он, что он… Короче — мёртвая зона у него в памяти образовалась.
— Так вот оно как… — Лихо рассеянно провела рукой по щеке. — И, как я догадываюсь, до сих пор — кто он, что он, откуда…
— Чистейшая правда. — Собеседник блондинки завёл глаза к потолку. — Ни имени, ни родины, ни жизненных приоритетов. Совершеннейшая пустота.
— А почему тогда — Мёртвый?
— А тут две точки зрения имеются. Первая: это потому, что все, кого ему заказывали,  долго не зажились. Ни один не уцелел. Квалифицированно сработанные жмурики, доложу я вам, барышня. Талант у человека, как ни кривись по поводу выбранного ремесла… 
— А вторая?
— А вторая… Тут всё ещё грустнее, если вдуматься. Он сам внутри — неживой. Мёртвый. Не могу сказать, что это такой «пешеход» новой формации, — не совсем так. Есть у него чувства, только вот сплошь чёрные. Злость, ярость, какая-то непримиримость — целый букет в мрачных тонах. В лучшем случае он может быть просто нейтральным. А может быть, он таким и был. Или нет?
— Нет, — покачала головой Лихо. — Не был он таким. Не скажу, что у него нимб вокруг макушки сиял, но вот чего не было — так это того, что у него в душе была только темнота.  Я знаю.
— Ну если так… Вам виднее.
— Точно… Только вот не легче от этого. Не легче.
— Вы, это… — «Бывший флибустьер» допил первую кружку. — На всякий случай предупреждаю. У него бывают… заскоки, что ли? — когда ему под руку лучше не попадаться. Бросьте, не суйтесь, какая бы там любовь в прошлом ни полыхала. Мёртвый он.
Лихо ничего не ответила, глядя в заплёванный пол. Потом поискала глазами столик, за которым сидел Никита. Там всё заваривалось круче с каждой секундой. Похожий на стервятника что-то говорил Хлысту, прессуя взглядом. Тот иногда что-то отвечал, коротко, резко. Потом собеседник Никиты положил руку ему на затылок, начиная пригибать вниз, укладывая лицом на стол. Хлыст перехватил жилистую руку и снял её без особого усилия. Но не отпустил, а неторопливо развернул раскрытой ладонью к себе и смачно плюнул. Отпустил, бесстрастно продолжая наблюдать за дальнейшим развитием событий.
«Стервятник» ошалело посмотрел на униженную конечность, вытер ладонь о край стола, и она медленно поползла вниз, к поясу. Мёртвый, нисколько не изменившись в лице, что-то сказал и поднялся. Троица обменялась мгновенными взглядами, сделав то же самое. Через секунду все четверо начали пробираться к выходу.
— Не ходите. — Дедок перехватил взгляд Лихо, в котором легко прочитывались возникшие намерения. — Мёртвый он.
Распахнулась дверь кабака, выпуская всех четверых на воздух. Лихо, пребывая в полном смятении чувств, глядела вслед Никите, который уже не был прежним. Тем Никитой, которого она знала, наверное, лучше всех в Суровцах.
Дверь закрылась. Мысли в голове Лихо встряхнулись, перемешались и уже не думали принимать какую-либо упорядоченность. Ей ещё казалось, что она сидит на стуле, глядя на закрывшуюся дверь, а ноги уже несли её к выходу.
— Как знаешь, — долетело со спины. — Я предупредил. Спасибо за угощение.
Она торопливо пробиралась мимо столиков, которые, казалось, стали стоять ещё ближе друг к другу. Толкнула дверь от себя. Выскочила на улицу, суматошно оглядываясь влево-вправо, отыскивая, куда пропал четвёрка. Никого не было видно.
Из-за угла донеслась какая-то возня. Чуть погодя раздался влажный, пробирающий до дрожи хруст, потом короткий, но очень эмоциональный, тотчас же заткнувшийся вой. Лихо, не рассуждая, бросилась за угол.
Первое, что бросилось ей в глаза на небольшом пустыре за кабаком, было дёргающееся, не иначе как в агонии, тело круглолицего шатена. Бугай лежал уже неподвижно, раскинув мощные ноги, из-под его спины быстро растекалась тёмная лужица.
Мёртвый застыл в боевой стойке напротив третьего, с поблёскивающей в руке сталью. Затем сделал плавное движение, будто раскрываясь навстречу противнику, шагнул вперёд — вроде бы неторопливо, даже как-то неуклюже. Вызывая соблазн начать атаку.
«Стервятник» отскочил, не то испугавшись, не то разгадав какой-то скрытый замысел нападающего. Мёртвый сделал ещё шаг, взмахнул руками и вдруг оказался возле левого бока жилистого. Правая рука описала волнообразное движение, и, когда «стервятник» вдруг раскрылся, левая, до этого спокойно висевшая вдоль туловища, метнулась к его горлу.
Последний из троицы, оставшийся на ногах, захрипел и повалился на колени. Звякнул упавший нож, и жилистый прижал руки к горлу. По тыльным сторонам ладоней потекли первые струйки иссякающей жизни.
— Никита! — крикнула Лихо, и человек, стоящий к ней спиной, пластично извернулся, как управляемый опытной рукой хлыст. На блондинку глядели два окровавленных ножевых клинка. И глаза Мёртвого, который видел в ней кого угодно. Угрозу, помеху, ещё что-то… Только не женщину, с которой его когда-то связывало нечто большее, чем дружеские отношения.
Пострадавший глаз налился мутью, и Хлыст бросился к ней, атакуя. Без всякого наигрыша: целеустремлённо, яростно… Лихо увернулась от первого, нацеленного в грудь, прямого выпада. Второй по хитрой дуге вынырнул снизу, рассекая куртку. Блондинка успела прянуть назад: кончик ножа чуть не располосовал подбородок.
«Потрошитель», как живой, прыгнул в руку. Лихо танцевальным па почти ушла от идущих крест-накрест взмахов. Камуфляжка снова оказалась располосованной на уровне груди, из разрезанного внутреннего кармана выпал деактиватор. Подбирать его не было времени. Лезвие ножа снова летело ей в грудь, она отшатнулась, пропуская смерть мимо.
Мёртвый бросился вперёд. Ножевым боем он владел едва ли не лучше всех в Суровцах, и Лихо понимала, что у неё почти нет шансов. Можно было применить свой дар, вызывающий головную боль, но сосредоточиться не получалось. Для этого требовалась хотя бы малая толика времени, но Мёртвый не давал ни секунды.
Удар, взмах, удар, удар! Лихо парировала два выпада, от одного ушла, а последний зацепил кисть, едва не оставив без «потрошителя». Блондинка уже прокляла себя за поспешность, щедро замешанную на элементарной глупости, когда она решила оставить Шатуна в кабаке. И теперь не была уверена, что громила видел, как она покидала помещение. Оставалось полагаться только на себя. Но Мёртвый был страшным противником, который к тому же нападал даже не рьяно — с сатанинским бешенством, которым мутно горел его изувеченный глаз.
Ещё парой финтов Мёртвый ухитрился оттеснить её в глубь пустыря, сделав вероятность прозаического бегства в сторону кабака очень и очень шаткой. На миг блондинке показалось, что она увидела в окне первого этажа находящегося в здании через дорогу лицо Книжника, беззвучно разевающего рот, словно кричащего что-то…
«Потрошитель» звякнул, встретившись с одним из клинков, Лихо уже почти за пределом своих возможностей выгнулась, пропуская второй нож в миллиметре от рёбер… Надо было рисковать, бросаясь в контратаку. Долго так продолжаться не могло. Он всё равно её достанет, и это вопрос буквально пары десятков секунд.
— Никита! — отчаянно крикнула она, сделав последнюю попытку остановить прущего на неё убийцу. Ножи в его руках плели замысловатую паутину финтов, обманок… Он не остановился. Он никогда не умел останавливаться…
Ситуация складывалась почти безнадёжная. Ещё максимум полминуты — и на пустыре будет одним трупом больше. Её трупом. В голове крутилась какая-то зацепочка, подсказка, могущая стать ключиком к выходу из этого положения. Что-то из прошлого, точно; но никак не из разряда морально-волевых качеств Хлыста, на которые можно было воздействовать. Что-то другое…
«Колено! — Блондинка всё же выхватила  из переплетения воспоминаний именно то, что давало ей зыбкий шанс. — Конечно же, колено».
Правое колено Никиты, повреждённое ещё в Суровцах, иногда — хоть и редко! — давало сбой и без особых причин, а уж если приложить по нему носком кроссовки, даже не вкладывая в удар все имеющиеся в наличии силёнки…
Хлыст напирал всё яростнее, времени для прокачки каких-либо других вариантов не было абсолютно. Выйти живым с пустыря должен только один.
Риск жутчайший, но — не было альтернативы, не было! Лихо выплюнула  усталость, собрав остатки сил, и попёрла нахрапом. «Потрошитель» махнул крест-накрест, безо всякой надежды достать Хлыста, замысел был совершенно другой, не лежащий на поверхности…
Всё внимание сконцентрировалось на том, чтобы уловить, когда Никита начнёт переламывать ход её атаки, и пустить в ход свой единственный козырь.
Клинок в левой руке человека с мёртвым  лицом с тусклым звоном блокировал очередной выпад блондинки, а правая рука рванулась вперёд, метя в открывшиеся рёбра. Лихо крутнулась волчком, уходя от верной кончины, пропуская нож в опасной близости от тела. При возвратном движении он обязательно достанет её, как пить дать… Если успеет.
Завершая разворот, кроссовок Лихо плотно впечатался в правое, чуть согнутое колено Хлыста, вкладывая в этот удар нечто большее, чем обычная жажда к жизни. Душа взвыла по-звериному, но сквозь эмоциональный раздрай неотвязно пробивался холодок простой жизненной формулы. Или ты — или тебя.
Колено явственно хрустнуло. Никита против своей воли припал на переднюю ногу и продолжал опускаться вниз, не понимая, что всё кончено… Правая рука дрогнула, возвратное движение сбилось, лезвие прошло в нескольких сантиметрах от бока блондинки.
Всё вышло, как в учебном бою, при отработке защиты и нападения. Тело скомбинировало всё само, без ведома головы, в которой так и не было даже подобия порядка. Лихо сделала шаг, выбрасывая вооружённую руку вперёд. «Потрошитель» вошёл мягко, будто протыкал не человеческое тело, а небрежно набитый соломой мешок. Всё, как учил Наждак — бывший спец по армейскому ножевому бою, пригретый Андреичем в Суровцах. А Лихо была хорошей ученицей.
Рука автоматически провернула нож в ране и вернулась назад. Лихо отпрянула подальше, принимая защитную стойку, но это было уже лишним.
Мёртвый, как и «стервятник» с минуту назад, подламывался в коленях, лицо становилось другим , отсутствующим, даже умиротворённым. Кровавые пузыри показались из изувеченного уголка рта, и Хлыст упал лицом вниз. Всё было кончено.
— Я этого не хотела, — прошептала Лихо, чувствуя, как в груди отмирает что-то, связывавшее её с прошлым. — Видит Бог… Не хотела.
Из-за угла вынырнул Шатун и остановился, словно с разгона налетел лбом на препятствие. Огляделся с потрясённым видом, громко щёлкнув языком.
— Ебулдыцкий шапокляк… Неплохо порезвилась. Эй, Лихо!
Блондинка нагнулась, подобрала деактиватор с земли, пребывая словно в тумане, который, казалось, никогда не рассеется. Забросила «потрошителя» в ножны и невидящими глазами посмотрела на Шатуна.
— Что?
— Ничего. — Он молниеносно оценил нынешнее состояние боевой напарницы и принял решение больше ничего не спрашивать. — Давай, почесали отсюда. От греха подальше.
Лихо машинально потрогала разрезанную в нескольких местах камуфляжку и на негнущихся ногах пошла к Шатуну. Тот в образе человека-молнии проверил лежащие на земле тела на предмет признаков жизни. Безрезультатно.
— Чтобы я когда-нибудь познакомился ещё хоть с одной белобрысой, — тихонько вздохнул Шатун, перевернув на спину Мёртвого, который теперь стал без всяких условностей соответствовать своему прозвищу, и быстро оглядев рану. — Жили они хрен знает как, и в одну ничем не примечательную ночь она его прирезала. И не могу сказать, что была в корне неправа. А ну-ка, ну-ка…
Он нагнулся к лежащему на земле «стервятнику», оттянув у него задравшийся воротник, и принялся что-то разглядывать, негромко матерясь сквозь зубы.
Лихо, как сомнамбула, побрела в сторону кабака. Шатун, оторвавшийся от своего занятия, в один прыжок догнал её и переналадил к месту их ночлега.
— За помин души с утречка накатим. Сейчас — спать.
— Что случилось? — На выходе из постоялого двора им повстречался Алмаз, выглядевший крайне озабоченно. — Книжник хай поднял. Кричит: Лихо на соломку шинкуют… Я и сорвался.
— Можешь канать обратно. — Шатун подтолкнул блондинку, застывшую изваянием. — Иди давай. Из-за ваших порочных страстей нормальные люди свою честно оплаченную порцайку прикончить не успевают. Роковая женщина, едрёна барбариска… Мало того что там ещё как минимум один мутант. Неживой. Третий случай уже, если не ошибаюсь…
Не обращая внимания на его рассуждения, Лихо подошла к «портье» и выложила на стойку свой «Феникс». Угрюмое лицо челябинского «смотрителя за номерами» стало недоумённо-тревожным.
— Спиртное есть? — не глядя на него, спросила блондинка. — Достаточно одной бутылки.
«Портье» раздумывал недолго, углядев и порез на руке, и то, что куртка Лихо напоминала наглядное пособие, демонстрирующее, на что способен качественно заточенный нож. И через пять секунд на стойке очутилась пластиковая бутылка, в которой имелось примерно пол-литра прозрачной жидкости. Лихо забрала ёмкость и сделала большой глоток.
Шатун шагнул к ней, но блондинка вытянула руку, останавливая его, и сама пошла в коридор. Алмаз обогнал её, показывая, где им сегодня предстоит ночевать.
В довольно обшарпанной комнате, где, как и в «Ладье», имелось четыре кровати, Лихо села на первую же, рядом с Книжником. Отпила из горлышка ещё пару глотков, поменьше. Передёрнулась. Уставилась в противоположную стену, словно хотела увидеть там нечто такое, что было способно изменить всё, сделав добрым-добрым и почти сказочным.
— Вот такие, значит, штучки… С пометочкой «безвозвратно». — Она отхлебнула ещё. — Что за тупость — наливать спиртное — в пластиковую бутылку. Ни об стену тебе с чувством шарахнуть, ни вены «розочкой» перехватить. Блядь!
Она плотно присосалась к бутылке, хлеща содержимое, как обычную воду. Шатун покачал головой и решительно вырвал сосуд у неё из рук. Лихо подняла на него уже поплывший взгляд, но махнула рукой и обмякла. Из глаз показались слёзы.
Плакала она недолго: засуетившийся Книжник даже не успел начать сеанс утешения. В процессе которого у него был реальный шанс получить по сусалам, по незнанию затронув какую-нибудь душевную ссадину блондинки.
— Приберите получше. — Она вынула из кармана деактиватор, бросила его на кровать. — И пошло оно всё на хер…
После этого она повалилась на кровать и мгновенно заснула. Книжник заботливо снял с неё обувь и подложил подушку под голову. Повернулся к Шатуну.
— А что было-то?
— Тебе этого лучше не знать, — хмуро сказал громила. — Лучше сообрази, чем ей руку перевязать… На вон — продезинфицируй, прямо из бутылки.
Книжник вылил немного отдающей сивушным духом жидкости на порез Лихо и несколько неуклюже, но старательно перевязал обработанную рану бинтом, поданным Алмазом, всегда имеющим при себе что-то вроде мини-аптечки. Блондинка что-то промычала во сне, но глаз не открыла.
— Слушай, книголюб… — Громила посмотрел на лежащий на кровати деактиватор. — Этот механизм сегодня по асфальту катался… Ничего с ним не стрясётся?
— Ничего, — уверенно сказал Книжник. — Его можно «Горынычем» переезжать и тебе вместо эспандера использовать. Если осилишь. В воде не тонет, в огне не горит. Во всяком случае, тот засланец, на котором Лихо пародию на экстренное потрошение делала, так утверждал. Наша дама никаких разногласий со сказанным не уловила…
— Хоть что-то хорошее есть в этом корявом существовании. Всё, спим, — распорядился Шатун. — Переживать и охать будем завтра. Если понадобится.
Книжник печально посмотрел на морально и физически пострадавшую Лихо и уныло принял горизонтальное положение на соседней койке. Готовый исполнять роль верного пажа при храброй воительнице.

Глава тринадцатая

Ночь пролетела спокойно. Первое, что увидел Книжник, вынырнувший из сна, — это была сидящая на кровати Лихо с физиономией приятного слегка изумрудного оттенка.
— Доброе утро. — Очкарик тоже сел на постели, отчаянно зевая. Дверь в их номер распахнулась, и вошёл Алмаз с бутылками воды в руках. Лихо слегка трясущимися руками приняла загодя открытую ёмкость и начала быстро пить жадными глотками.
— Спасибо… — Она оторвалась от опустевшей на две трети бутылки. — Что бы я без вас делала?
— Да-а-а… — протянул сидящий напротив Шатун, критически обозревающий её состояние. — Это надо же так нажраться одной пол-литрой. Неполной. Полный швах, мадам.
Лихо развела руками, придав своему лицу выражение: «Так получилось, не ругайте меня, дяденька». Потом снова присосалась к бутылке, опустошив её почти полностью. Вылила остатки в ладонь и умылась. Помассировала виски.
— Как там «Горыныч»?
— Не вспорхнул, не улетел, — успокоил её Алмаз. — Где оставили, там и стоит. Сторож, правда, намекал, что неплохо бы прибавочку ему сообразить, за самоотверженный труд…
— Ага, — глубоко и размеренно дыша носом, сказала Лихо. — И шубу ему на шкурах кляксы. Получать во время Всплеска, стоя голым посреди Нижнего.
— Жестокая ты. — Алмаз присел на кровать рядом с ней. — Он даже лобовое стекло протёр. Халтурненько, правда. Можно накинуть за старание.
— Ладно, сам решай. — Блондинка закрыла глаза. — Убивать надо за такую водку. Технологию производства — не иначе как Всплеском нашептало. По воздействию на организм — у-у-у…
— Тебе ведь никто её силком в горло не лил, — рассудительно заметил Шатун. — Сама лакала, как халявную. Не вой теперь.
— Ладно. — Лихо открыла глаза. — Не померла же, и ладно. Но ощущения такие, как будто я вместо водяры из горла вчера себе пулю из зазря утраченного «Феникса» в голову засадила. Мозги — где угодно, только не в голове…
— Ты, вообще, помнишь, что вчера было? — осторожно спросил Алмаз. — По какой причине бражничала…
— Помню, — жёстко ответила блондинка. — И, кажется, по поводу этого было сказано: «На хер!» Могу заверить, что ничего не изменилось. Или мы тут любительский спектакль закатим? Безутешная вдова и кучка неумело сочувствующих суперменов… Хрен вам.
— Ладно, с моральной стороной вопроса решили. — Алмаз почесал переносицу. — Теперь по поводу незначительных деталей. Приодеть бы тебя надо. Пообтрепалась ты запрошлый вечер… Или так поедешь? Лёгкий стриптиз для спутников. Вентиляция, опять же, улучшенная…
— Не дождёшься, — отрезала Лихо. — Не видать тебе моего тела белого. Придумаем что-нибудь… Дай ещё воды. Покончим со Сдвигом, найду и взорву эту винокурню — к бениной тещё. Книжник, деактиватор где?
— У меня, — с готовностью отозвался очкарик. — Не пропадёт.
— Понятно, что у тебя, — проворчала блондинка. — Я хоть и выкушала вчера этого пойла, но с памятью не рассорилась. В отличие от некоторых, у которых в ней зияющие провалы образовались…
— Ты это про кого?
— Да так… Был один такой. Не хочу вспоминать.
— Ладно, отдохнули, пора и за родину порадеть. — Алмаз протянул Лихо новую бутылку. — Поехали.
«Портье» принял у них ключ, продолжая оставаться таким же угрюмым, как и вчера вечером.
— Любезный, не подскажете ли, где нам девушку приодеть можно? — Алмаз кивнул в сторону Лихо, красующейся в его собственной куртке. — Если лично у вас есть что-то подходящее, можем сторговаться.
— На Перекрёсток вам надо, — буркнул портье. — Там всё.
Он скупо объяснил, как побыстрее добраться до этого самого Перекрёстка, в прошлой жизни являвшегося вещевым рынком Челябинска. Им же и оставшегося.
Сторожу, который вился возле «Горыныча», надеясь выцыганить ещё что-нибудь за ночь беспорочной службы, перепала «УРка» и краткая нотация Лихо о вреде попрошайничества. И то и другое он воспринял с одинаковым выражением физиономии. Привык, наверное.
До Перекрёстка добрались довольно быстро, это оказалось всего в полутора километрах от места их прежней дислокации. Барахолка, конечно же, уступала по размаху и кипению торговых страстей той же «Трёшке», но выглядела явлением давно устоявшимся, прочно пустившим корни на довольно внушительном количестве квадратных метров и не собирающимся зачахнуть по причине отсутствия товарооборота.
— Деактиватор верни. — Лихо протянула руку, и Книжник безропотно отдал требуемое. Подержал в руках будущее, проникся, и ладушки.
Лихо повертела его в руках и сунула в карман штанов.
— Мой бледнолицый брат — Зоркий Глаз, смотри в оба, — сказала блондинка стеклорезу, вылезая из машины. — За это я выменяю тебе целую флягу огненной воды, которой ты сможешь отравить всех своих врагов. Это говорю тебе я — Головная Боль. Жди, и я вернусь. Пошли, мальчики.
— Кто из нас в настоящий момент бледнолицый, это ещё вопрос, — пробубнил Алмаз вслед уходящей троице. — А вот по поводу головной боли — ничего добавить не могу. И в этом вся трагикомедия. А куда денешься? — да и привык уже…
Друзья быстро шли по рядам, выискивая то, что им было необходимо. Пару раз куртки всё же попадались, но по размеру они скорее были на Шатуна, чем на блондинку.
— Однако, — сказал Книжник со странной грустью в глазах, вперившись взором в большой лоток с пёстрыми корешками книг, мимо которого они проходили. — Сто шрамов на вымышленной заднице и один на твоей собственной — две диаметрально противоположные величины. Но на приключения всё равно тянет.
Лихо ничего не съязвила в ответ на столь глубокомысленный вывод. Шатуну вообще было абсолютно индифферентно.
— Что берут? — вскользь поинтересовался очкарик, на несколько секунд всё же задержавшись возле лотка с манящим чтивом. — Фэнтези?
— На самокрутки всё берут! — жизнерадостно просветил его один в один попадающий в классический образ папы Карло реализатор. — Не читать же их. Хотя есть, наверное, ненормальные… Штудируют. Но я таких не встречал. Берёшь что-нибудь?
— Нет. — Книжник мгновенно увял и поскакал за чуть замедлившими шаг спутниками, которые явно слышали весь диалог. Но снова ничего не сказали.
Они прошли ещё несколько стоящих вплотную друг к другу, изрядно тронутых ржавчиной контейнеров, когда Лихо притормозила, углядев в глубине одного из них что-то подходящее.
— На меня найдётся? — Она ткнула пальцем в нужную ей вещь. — Если на размер больше, не страшно.
— Посмотрим… — Сухопарый торговец, похожий на сомлевшую на солнце рыбину и внешне, и своими неторопливыми движениями, поднялся с раскладного стульчика. — Вроде было что-то.
— Тётенька, дай ножик! — звонко выкрикнули совсем рядом с Лихо. Она вздрогнула от неожиданности, ища взглядом крикуна. Возле неё стоял чумазый пацан лет десяти-двенадцати, одетый кое-как.
— Дать я тебе могу только того, чего тебе в жизнь не унести. — Лихо повернулась к нему. — Так что лучше — гуляй.
— Ну да-а-а-ай! — Челябинский гаврош неожиданно вцепился в неё обеими руками. Лихо не успела среагировать и теперь вынуждена была отрывать вцепившегося в неё с силой капкана подростка.
От растерянности она позабыла все приёмы, с помощью которых это можно было сделать за две секунды, и просто отдирала от куртки Алмаза приставалу, вцепившегося на редкость самозабвенно.
— Дай! Дай! Дай! — Через несколько мгновений малолетних гавриков стало человек десять. Скорее всего, сигналом к «набегу» стал крик первого «разведчика». Орава сорванцов крутилась возле троицы, хватаясь за что попало, оглушительно горланя. Их не пугал даже Шатун, который тоже откровенно растерялся, несмотря на свои феноменальные способности. Трое почти смяли Книжника, дёргая его за куртку, четверо прыгало вокруг громилы. Остальные суетились около Лихо.
— Брысь! — рыкнул опомнившийся Шатун, и вся малолетняя кодла вдруг рассыпалась в разные стороны, растворяясь в лабиринте Перекрёстка. С момента первого контакта с рыночными попрошайками прошло не более десяти секунд.
— «Гюрзу» упёрли, — севшим голосом доложил Книжник. — Во дают…
— Деактиватор! — Лихо стала восково-бледной, нырнув рукой в карман. — Твою мать…
Шатун, который утратил обе висящие на поясе «эфки», но сберёг тесаки, рванулся в одну сторону, в другую, пытаясь высмотреть хоть один невысокий силуэт, из которого можно было вытрясти хоть какое-то количество информации. Воришки растворились бесследно.
У Лихо не пропало ничего, кроме деактиватора. Даже «беретта», которую она прихватила для обмена на одежду, была на месте. И даже «потрошитель», на который позарился шкет, тоже покоился в ножнах. Правда, наполовину вынутый. Лихо предпочла бы, чтоб она была голой, но деактиватор снова оказался на месте. Увы…
— Не найдёте теперь, — чуть растягивая слова, равнодушно оценил их бедственное положение торговец. — Не вы первые. Никто не находит.
— А где они обретаются? — У Лихо испарилось всё похмелье. — Где найти можно? Знаете?!
— Не… Я тут недавно. Куртку брать будете?
— Давайте. — Лихо отчаянно оглядывалась по сторонам, будто ожидая, что сейчас ей с извинениями и поклонами принесут деактиватор. — Да что же делать-то?!
Шатун с Книжником потерянно вертелись на месте, озирая окрестности. Безрезультатно.
— Обосрались, как безрукий в чистом поле! — Блондинка, не меряя, схватила протянутую куртку, сунула торговцу «беретту» и быстрым шагом пошла по направлению к «Горынычу». — Привыкли в Суровцах жить в примерном обществе. Блядь!!!
Сзади что-то вякнул продавец по поводу проверки оружия, но Лихо на мгновение обернулась, послав ему такой взор, по сравнению с которым взгляд горгоны Медузы был не более чем каким-то нелепым недоразумением, способным превращать в камень в лучшем случае собачьи экскременты. Торговец тут же заткнул фонтан и слинял на своё место.
Алмаз, увидевший стремительно шагающую процессию и Лихо, разве что самую малость не дышащую огнём, без малейших признаков абстинентного синдрома, поперхнулся водой из бутылки.
— Что стряслось?
— Деактиватор упёрли, — сумрачно заявил Книжник. — Налетела мелкота какая-то, «Гюрзу» у меня умыкнули…
— Да хрен с ней, с «Гюрзой»! — зарычала блондинка. — Там этого металлолома — до жопы! Сука, я сейчас от этого Перекрёстка начну откусывать крупными кусками, и подавится он, а не я! Прибарахлилась, мать его ети…
— Не получится. — Шатун озадаченно покачал головой. — Это тебе не в ангаре у Ашота резвиться.
— Точно, — с некоторым сожалением подтвердил Книжник. — Не выйдет.
— Потрясти кого-нибудь, — предложил Алмаз. — Наверняка ведь знают, кто и что…
— Можно. Но сложно. — Очкарик снял очки, принявшись протирать их. — Мы же не кустаря-одиночку за вымя держать собираемся. Здесь — Система. Одного зацепим, остальные, скорее всего — на дыбы встанут. Экономика — это вам не хухры-мухры…
— И что ты предлагаешь? Всё бросить?
— Для начала — пойти ещё раз поискать. Может, выловим кого-нибудь. Если нет… то — не знаю.
— Пошли. — Лихо отдала Алмазу его одёжку и напялила обновку, оказавшуюся в самый раз. — Ох, попадись мне кто-нибудь из этих…
Прочёсывание рынка ничего не дало. Отвечая на задаваемые вопросы, торгаши самым банальным образом превращались в подобие классической троицы в одном лице: «Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу». Лихо тихо сатанела, впустую мечась по рядам. Книжник держался рядом с ней как привязанный, и где-то параллельно крутился Шатун, в поле зрения которого тоже не попадалось ни одной мальчишечьей фигуры.
Спустя почти час они вернулись к внедорожнику. Завидев понурые лица, Алмаз грустно вздохнул и, вымещая злость, пнул покрышку «Горыныча».
— Полный абзац, — прокомментировала блондинка, устало присаживаясь возле машины. — Долбаная экономика. Раком бы такую систему…
Вспотевшие Шатун и очкарик молча соглашались.
— Отлить схожу. — Громила пошёл по направлению к видневшемуся неподалёку заброшенному строению. — Никто компанию не составит?
Страждущих не нашлось. Шатун зашёл за угол и по прошествии всего-то двадцати секунд показался снова, быстро возвращаясь к «Горынычу».
— Что, уже всё? — вяло спросил Алмаз. — Обычно минут по пять журчишь. Перехотелось?
— Белобрысая. — Громила проигнорировал высказывание стеклореза. — Иди, там с тобой побазарить хотят. Только спокойно, не привлекая лишнего внимания.
Лихо непонимающе посмотрела на него. В следующий миг, сообразив что-то, вскочила на ноги, как подброшенная пружиной. Потом сдержалась и пошла, придав лицу естественное выражение человека, обуреваемого жаждой избавления организма от лишней жидкости.
За углом переминался с ноги на ногу нескладный, редковолосый субъект с немного дёргаными движениями и забавной мимикой.
— Ну? — Блондинка остановилась в двух шагах от него. — Выкладывай. Только учти, если меня разочаровывают — я становлюсь невменяемой и не отвечаю за дальнейшие действия. Говори.
— У вас сегодня что-то украли? — Стоящий напротив Лихо человек пошевелил пальцами возле своего кармана. — Что-то очень важное.
— Ты хочешь мне это вернуть? Или у тебя приступ банального любопытства?
— Неважно. Но вы хотите это вернуть?
— Это у тебя?
— Нет. — Редковолосый смешно поднял брови, словно изумляясь наивности Лихо. — Но я догадываюсь, где и у кого это может находиться. Хотите узнать? Не за так, конечно же…
— У меня есть встречное предложение. — Лихо положила руку на рукоятку «потрошителя». — Я не отрежу тебе твой шершавый дуэт, а ты мне всё выложишь.
— Постойте! — Визави блондинки отчаянно замахал руками. — Я же не требую у вас машину или ещё что-то непосильное. Мы же адекватные люди. Разумная цена за бесценную информацию.
— А кто сказал, что я похожа на адекватного человека? — усмехнулась Лихо. — Ошибиться не боишься? Фатально?
— Да не пугайте… Видел я на своём веку всяких. Не похожи вы на дурковатых-то… Скорее — на бесшабашных. Но здравомыслящих.
— Что ты хочешь?
— Ствол и пару-тройку обойм. Поверьте, я мог бы поведать и так, но взимание некоторой, так сказать, награды — это чисто принципиальный аспект. Плата чисто символическая. Тем более что у вас этого добра с избытком, я заглянул украдкой, пока вы по рынку рыскали безо всякой пользы. И давайте договариваться побыстрее. Я не хочу, чтобы нас видели вместе. Чревато, знаете ли…
— А если убрать принципиальные аспекты? — Лихо подначивающе улыбнулась. — В виде платы за сведения. Что останется? Я так полагаю, что какие-то личные претензии…
— Угадали, — нервно улыбнулся редковолосый. — Есть и личное.
— А я тебе больше скажу. — Лихо посмотрела на него практически в упор. — Я не угадываю. Я точно знаю: лепят ли мне прелого бздунчика толстым слоем по всей личности или чистосердечное выкатывают. Веришь — нет, и такое бывает.
— Допустим, верю…
— Молодец. Выкладывай сведения особой важности, и будет тебе материальное поощрение. Не нагрею, не бойся.
— Ствол бы увидеть.
— Увидишь. Не ссы, у Лихо нет привычки надувать по мелочовке. Ссыпай информацию.
— Ваша вещь, скорее всего, у Балаболкина. Эти мальцы под ним работают. Всё натыренное к нему тащат.
— Душевная фамилия.
— Да не… Фамилия у него Бухарин, кличут Колей. А у исторического прототипа как раз такое погоняло и приклеено было. К тому же реальный Николаша тоже языком чешет, аж слюни до Кургана со свистом летят.
— Ладно, это всё лирические отступления. Давай по делу.
— Вы спросили — я ответил. — Редковолосый пожал плечами.
— А дальше что?
— Коля шкетам жратвы подкидывает, если чего стоящего с ротозеев насобирали. Извините, не хотел обидеть…
— Не обидел. Где Балаболкин твой обретается?
— Недалеко отсюда. Но есть одна загвоздочка. Вещички к нему только во второй половине дня потащат. Вечером всё у него будет. Сто процентов.
— Он сам по себе? — спросила Лихо. — Или повыше инстанция имеется? Позубастее?
— Есть человек. Серьёзный. Но, думаю, если всё грамотно отчебучить и только своё забрать — никаких претензий не возникнет. Тем паче, как я понимаю, вы здесь на пээмжэ оставаться не намереваетесь…
— Где он живёт?
Редковолосый назвал адрес. Объяснил, как удобнее проехать.
— А может, с ним лучше по-хорошему договориться? — Лихо задумчиво пожевала губами. — Как думаешь? Предложить правильный обмен, без претензий. Есть такая вероятность?
— В принципе можно, — задумался собеседник блондинки. — Это я как-то упустил. Правда, есть одно «но». Жадноват Колюня. Если поймёт, что вам это позарез треба, последние штаны с вас снимать нацелится. Жлобская натура. Проще пару раз у него перед ноздрями вашим ножичком свирепо потрясти. Жидковат он на такие вещи.
— И что это ты меня так упорно к некрасивому варианту изъятия утраченных ценностей подталкиваешь? — прищурилась Лихо. — А ведь есть у тебя счётец к этой персоне, определённо, душа возмездия жаждет. И занервничал ты неспроста. Только не боишься, что я сейчас осерчаю, что ты нашими руками хочешь обидчику козью внешность забабахать?
— Ну есть у меня обида. — Редковолосый, словно набравшись мужества, глянул Лихо в глаза. — Давно сидит. И если уж выпала возможность, почему бы не воспользоваться? Раз уж наши интересы на данном жизненном этапе совпадают по всем плоскостям и радиусам…
— Крайне логичное замечание, — протянула блондинка. — И ведь что примечательно — не соврал ты мне. Нигде. Бывает же…
— А какой смысл мне врать?
— Есть многое на свете, друг Горацио… Значит, говоришь, сердечный друг Балаболкин сегодня вечером будет иметь на руках искомый предмет. Который мы можем конфисковать у него с минимальным приложением усилий. Не оттоптав нежно лелеемой мозоли серьёзному человеку. Ничего не упустила?
— Всё верно.
— Верно-верно… А не проще нам малолетних поставщиков отловить прямо у Колиной берлоги и отобрать то, что нам принадлежит по праву?
— А если у того, которого поймаете, не будет нужной вам вещи? А остальных спугнёте, и неизвестно, как дальше пойдут события. Не советую. Не потому, что мне страсть как охота, чтобы вы Коле по сытой харе в воспитательных целях заехали. А потому, что оно действительно так может обернуться.
— Каюсь, не подумала, — сказала Лихо. — А что, Балаболкин в своей скупке один находится?
— Есть у него там помощник. Который может пробить лбом любой из контейнеров на Перекрёстке, но не способен сложить один и один. Мясо, короче…
— Ну на таких быков у нас Шатун имеется.
— Смотрите сами. Я всё сказал.
— Ладно, жди. Сейчас тебе принесут твои принципиальные аспекты. Как тебя кличут-то? Это так, на всякий случай.
— Ну Прохор…
— А прозвище? Только не заявляй, что у тебя его нет. У меня вон тоже наличествует. Хотя и мечтала я, что будут меня кликать какой-нибудь Императрицей или там Прелестью, а нарисовалось обыкновенное Лихо. Ну, может быть, не совсем обыкновенное, если уж начистоту… Не жмись, не пойду же я к офису Балаболкина с транспарантом «Тебя вломил Прошка нехороший!». Тайна заговора гарантирована.
— Ну Дутый…
— Понятно. Могу тебе одно сказать, что в отношении Николаши — можешь больше не дуться. Получит он, лично от меня. В конце концов, имея такую щекотливую жизненную стезю, надо быть всегда готовым, что твоя физиономия может встретиться с твёрдыми предметами, летящими к ней на большой скорости. Удачи, Прохор Дутый.
Она вернулась к машине, извлекла импортный пистоль, присовокупила две обоймы и поманила наблюдающего за ней Алмаза.
— Сходи, отлей. И заодно человечку гостинчик передай, его там, наверное, уже от нетерпения корёжит. Потом поедем наше имущество из цепких лап местной преступности выдёргивать… Такая вот вводная.
Алмаз вернулся через минуту.
— Отдал. Он очень просил ничего не упоминать про него. Сказал, ты в курсе.
— Эх, малодушные. Сначала нагадят, потом трясутся, — поморщилась Лихо. — Ладно, это уже не наше дело. Обещала — выполню.
До вечера пришлось убивать время, сидя в «Горыныче». Парами перекусили в близлежащей забегаловке и так же покемарили. А что ещё делать?
— Половина восьмого, — сказал Алмаз. — Ещё подождём или приступаем? Не до ночи же тянуть?
— Поехали.
Ехали недолго. Кирпичную трёэхтажку нашли без особых проблем.
— Сторожи, стеклорез. — Лихо нашла взглядом три окна на первом этаже, на которых красовались прочные металлические решётки. — Шатуну там, судя по всему, работка найдётся. А книголюб пускай полезного опыта набирается. При постройке нового мира одними пламенными речами не обойтись. Шатун, глянь в рюкзаке ствол какой-нибудь, не сильно раскудрявый, да пару «эфок». Сначала попробуем цивилизованными методами. Хоть и обещала я покуролесить, да всем не угодишь…
Внедорожник с Алмазом остался за углом, подальше от окон нужной им квартиры.
— Притормозите, — сказала Лихо, когда все собрались у подъезда. — Я сама. Давай ствол. Не мог чего похуже взять? Почти нулёвый «стечкин». Растратчик ты, Шатун… Если вдруг не вернусь через пару минут, то первая дверь направо. Выносите к бубеням.
Она распихала оружие по карманам и зашла в подъезд, постучалась в нужную дверь. Дверной глазок потемнел. Лихо подняла вверх обе руки, демонстрируя дружелюбные намерения.
— Чего надо? — спросили из-за двери. — Я тебя не знаю.
— Вы Николай? Есть разговор. — Лихо улыбнулась, хотя ей бешено хотелось врезать ногой по двери. — Я думаю, что вам будет интересно. И выгодно.
— О чём речь?
— Сегодня к вам должна была попасть одна вещь. Плоский кругляш, сантиметров десять в диаметре. Серого цвета. Он мне нужен. Предлагаю обмен.
Зашебуршил замок, и дверь приоткрылась внутрь, держась на массивной цепочке. В образовавшуюся щель высунулся багровый нос, небритый подбородок и глаз какого-то непонятного цвета. Но чувствовалось, что это око, сканирующее блондинку, было с явной хитринкой. Разжиревшей такой, можно даже сказать, преисполненной самой пошлой самоуверенности.
— Плоский кругляш… А что дашь?
Лихо показала.
— Маловато. — Хитринка в глазу Балаболкина затрясла отъевшимися телесами. — Мне за неё на три обоймы больше предлагают. Но я думаю. Интересная вещица, может быть, себе оставлю.
— Больше у меня нет. — Лихо пожала плечами. — Или берите, или я двинула. Ну?
— Ладно. Я закрываю дверь, ты кладёшь всё около порога и выходишь на улицу. Возвращаешься через две минуты и забираешь свою хрень. Без вариантов.
— Закрывай. — Дверь захлопнулась, и блондинка сгрузила всё на пол. — Ухожу!
Она вышла из подъезда. Было слышно, как хлопнула дверь. Первая фаза обмена состоялась. Шатун с Книжником вопросительно уставились на Лихо.
— Ждём. Возможно, устраивать погром и никого мордовать не придётся. Хотя сдаётся мне, что это заблуждение… Скоро узнаем.
Через пару минут дверь снова хлопнула. Блондинка заскочила в подъезд и вскоре вернулась, держа в руке сплющенную консервную банку, никаким боком не походящую на деактиватор.
— Сука. — Лихо с нарастающей злостью постучала кулаком по дверному косяку. — Кандидат на кастрацию. Пошли, мальчики. Только осторожно.
Они поднялись вдоль стены, замерли. Лихо вытянула руку и требовательно постучала.
— Чё надо? — За дверью откликнулись моментально. Только голос был не балаболкинский, а незнакомый. Густой, немного гнусавящий бас.
— Кажется, Коля кое-что забыл отдать, — громко сказала Лихо.
— А что, разве это не то, что требовалось? — издевательски вопросили внутри квартиры. — Кругляш, плоский, серый. Всё сходится.
— Шутники… А вы дверку отоприте, я вместе с вами похихикаю. А то мне не смешно перед закрытой стоять. Так как?
Блондинка уже примерно догадывалась, какой ответ она услышит. И грустно хмыкнула, когда до ушей донеслось со смаком выговоренное «Пошла на хер!».
— Сейчас произойдёт смена юмористов и качества юмора. — Лихо повернулась к Шатуну и скорчила насмешливо-злую рожицу. — Большого можешь тискать, как душе угодно. Того, что поменьше, — оставить в полном сознании. Дискуссию предлагаю считать открытой. Громи.
Дверь в квартиру слетела с петель и плашмя грохнулась в прихожей. Шатун ворвался в чужую жилплощадь, тотчас распечатав баул с трендюлями, имеющий все необходимые сертификаты. Здоровенный лось, габаритами едва ли не превосходящий Шатуна, с неимоверно глупым выражением на толстомясой ряшке, кубарем покатился по прихожей, словив прямой в челюсть. И остановился лишь с помощью стены в дальней комнате, звучно влепившись в неё макушкой.
Второй попытался было дёрнуться в сторону кухни, но оказался надёжно схвачен за шею и принуждён к повиновению. Больше в квартире никого не оказалось.
— Тащи его в комнату. — Лихо с садистским наслаждением похлопала Балаболкина по лоснящейся роже. — Ишь, защеканец… Филиал испанской инквизиции на выезде, извольте терпеть и не жаловаться. Сейчас я тебе устрою интенсивное наматывание прямой кишки на всё, что на глаза попадётся. За экономику и за всё хорошее.
Громила втащил вяло трепыхающегося, словно частично ожившая водоросль, Николашу в большую комнату.
— А побледнел-то как, а задёргался… — фыркнула Лихо, заходя следом. — А жить сразу стало непередаваемо грустно, да, Колюнь? Вот видишь, я тоже шутить умею. Правда, юмор у меня насквозь чёрный. Пискни что-нибудь, а то я тут перед тобой разоряюсь, словечка вставить не даю. А ты ведь что-то хочешь сказать. Вижу — хочешь. Ну, цигель-цигель, юноша.
— Вы кто? — полузадушенно хрипнул Балаболкин. — Что вам надо?
— Началось. Тебе всё генеалогическое древо представить или как? А второй вопрос вообще неуместен. Но для особо юморных — повторяю на пальцах. Кругляш. Плоский. Серого цвета. Где он?
— Не знаю.
— Так… — опечаленно сказала Лихо. — Попробуем зайти с другой стороны, если спереди и через мозг — не получается. Вот и диванчик кстати придётся. Нагибай его, Шатун. Книжник, подсоби, надо мужчине тыл заголить. Будем общаться по-плохому.
Через пять секунд Балаболкин лежал пузом на разложенном диване, надёжно удерживаемый громилой. Очкарик, вооружённый «потрошителем», вдохновенно трудился, разрезая штаны барыги.
— Кромсай, не жалей! — с кровожадной физиономией покрикивала Лихо, присев на корточки возле побагровевшей рожи Бухарина, так чтобы он видел её настрой. — Да не возись ты — руби с размаху: подумаешь, на одно полужопие меньше станет. Нам ведь не его волосатые булки нужны, а то, что между ними. А, Колюня? Не шалишь в анус инородными предметами? Ничего, иногда что-то приходится испытывать впервые…
Книжник справился со штанами, с треском разорвав плотную материю.
— Вот он, вот он, сладкий миг свидания с неизведанным. — Блондинка зашла сзади и звучно приложила Бухарина ладонью по голому заду. — Готов, бизнесмен? Ишь, кого обмануть хотел, дурашка челябинская…
Балаболкин дёргался, безуспешно пытаясь освободиться от мёртвой хватки Шатуна. Лихо сделала громиле знак, и он чуть-чуть ослабил нажим.
— Ещё один шанс, — скучным тоном сказала блондинка. — Говори, но по существу.
— Да вы знаете, на кого залупились?! — взревел Николаша. — Да от вас потом…
Шатун снова приплюснул его лицо ладонью, вдавливая в диван. Словесный поток прервался.
— Не получается у нас общения, — подытожила Лихо. — Угрозы, опять же… Книжник, иди пока, пошукай по закромам, может, найдёшь, что нам надо. А мы дальше потрендим, как получится.
Очкарик слинял в соседнюю комнату, которая, как мельком успела заметить Лихо при лихом заходе в квартиру, была превращена в некоторое подобие склада. Блондинка наклонилась, почти вплотную касаясь своим носом носа Бухарина. Тот попытался зажмуриться, но Лихо оттянула ему веко, заставляя смотреть.
— Значитца, так! — Лицо блондинки исказила зверская гримаса. — Слушай сюда, Балаболкин. Я с тобой больше «сю-сю» разводить не буду. Насчёт испанской инквизиции — это я слегка пошутила. Но я и без того девушка талантливая, а уж в этом отношении — особенно. Слышал, что бабы гораздо превосходят мужиков в том, что касается жестокости?
Она выпрямилась, прошлась по комнате, отыскивая что-нибудь подходящее. Балаболкин вздрагивал от звона бьющегося стекла, звуков падающих на пол предметов. Через полминуты Лихо вернулась, продемонстрировав ему «розочку» из разбитой бутылки с сильно сужающимся горлышком, почти целую парафиновую свечу и обильно тронутый ржавчиной венчик для миксера.
— Всё для тебя, падла. — Она погладила его свечой по щеке. — При виде такой гниды, как ты, у меня начинает бурно работать фантазия. Ещё ни с кем подобной штуки не проделывала, специально для тебя расстаралась. Назовём её… ну хотя бы «тройка». Чего ты хочешь, штука тройка? Сквозь геморрой пролазя бойко. Сначала… следи за мыслью, пидор незаурядный, — берём свечечку, поджигаем и запихиваем целиком. Для разминки.
Балаболкин уже даже не дёргался, а трясся. Лихо сделала Шатуну знак держать его таким макаром, чтобы не мог издать ни звука.
— Потом берём бутылочку и начинаем внедрять следом за свечкой. Ну там, как водится, — кровушка, вследствие дефлорации. Ничего, я тебе туда-сюда с десяток раз пройдусь — разработается. И напоследок — вот эту загогулину.
Она повертела венчиком у него перед носом.
— Я тебе её затолкаю так, что хрен достанешь. Ржавчина в кровь попадёт, заражение будет. Сдохнешь, мразь. Я тебе это обещаю. Главное, чтобы ты не мазохистом был, а то мои все старания насмарку. Да вижу, что не мазохист, а просто гнида со жлобским характером…
Она запалила свечу и зашла сзади, несколько раз капнув горячим парафином на обнажённые ягодицы. Бухарин что-то надрывно мычал сквозь ладонь Шатуна.
— Мнится мне, что снизошло на тебя раскаяние, — ухмыляясь во весь рот, сказала Лихо. — Убери ладошку, Шатунчик. Послушаем, чем птичка певчая нам слух усладит. Только последний раз предупреждаю — говорить по существу. Будет хоть одно слово не по делу — получишь весь обещанный набор удовольствий. Буду трахать тебя до невменяемости, понял, тварь?!
— Ваша штука у Герцога! — выпалил Бухарин, как только Шатун убрал ладонь. — Часа два назад забрали, у меня нет ничего. Клянусь чем угодно! У Герцога!
Вернулся Книжник, меланхолично разведя руками. Лихо слегка посмурнела.
— Герцог — это тот, кто над тобой стоит? — Николаша отчаянно закивал, насколько позволяла его поза. — А ему-то она зачем? Абсолютно непонятная хрень, ладно бы там — разрисована была затейливо или ещё что…
— Он всякие диковины собирает, — сообщил Бухарин. — Честно говоря — всякую ерунду, на мой взгляд: камни необычной формы, ещё что-то — лишь бы в этой вещи что-то необычное имелось. Ваза как-то у меня разбилась на четыре почти идеально одинаковые части — тоже себе забрал. Прибабахнутый он на этой почве.
— Не хватало нам ещё этого коллекционера с аристократической кликухой и криминальными повадками, — вздохнула блондинка. — Но дело было вечером, делать было нечего… Где твой собиратель редкостей проживать изволит?
— Вы… Вы что? — Балаболкин воззрился на Лихо с самым обалделым видом. — Вы втроём к нему собираетесь? Да у него на точке человек пятнадцать — как минимум. И у каждого трещотка. Порвут вас, это уж как само собой разумеется.
— А ты у нас прямо оракул. — Лихо повертела всё ещё горящей свечой у него перед носом. — Челябинский обыкновенный. Или ты это от безнадёги так каркаешь?
Николаша замолчал.
— Так я не слышу ответа на вопрос. Адреса, пароли, явки. Или мне продолжить увлекательные манипуляции со свечкой?
Бухарин, пасмурно сопя, назвал координаты. Лихо задумчиво посмотрела на него.
— Прямо не знаю что сказать… Ты бы хоть соврать попытался, что ли. А то выложил всё как на духу — никакой морально-волевой стойкости. Слышал бы тебя сейчас Герцог, наверняка бы опечалился, что в его герцогстве такие слабые места наличествуют. Скажи мне лучше, имеет ли смысл попытаться договориться с ним полюбовно. Ну там — кругляш махнуть на что-нибудь… К обоюдному удовлетворению. Или как?
— Не получится. Он до своей коллекции — на всю голову раскуроченный. Однажды при мне на Перекрёстке одного торгаша лично пристрелил. За сущую безделуху, которая ему глянулась, а тот чучундрик уронил её, погнул что-то… Герцог ему всю обойму из «Овода» в лицо высадил. А с вами даже разговаривать не станет. Это в лучшем случае.
— Ясно. — Лихо погасила свечку. — Тряхомудия не из самых жизнерадостных. Так говоришь — полтора десятка шибздиков с пукалками…
— Как минимум. А то и больше.
— Взводом больше, взводом меньше… Как выглядит твой Герцог?
— Высокий, лоб с залысинами. Нос такой — прямо орлиный. Прихрамывает на левую ногу. На левой скуле — шрам в виде запятой. Волосы тёмно-русые.
— Понятно, — сказала Лихо. — Теперь поведай: он тут самый крутой, или у него конкурентов — пруд пруди?
— Нет у него конкурентов, — с каким-то непонятным сожалением пробурчал Балаболкин. — Уже года четыре, как он тут всё под себя подмял. Самый козырной, куда бы деться…
— Козырной, говоришь? Не было на него джокера…
— Нет, вы что — серьёзно? — Бухарин никак не мог поверить в то, что слышал. — Втроём в капкан полезете? Или у вас кусок приручённого Всплеска есть? Пятнадцать человек же!
— Ты завтра с утречка вокруг властительного особняка походи, — посоветовала блондинка. — Новостей будет…
— Так вы меня не убьёте? — облегчённо выдохнул Николаша. — А я думал…
— Размечтался. Шатун, подними его.
Громила вздёрнул Балаболкина вверх, разворачивая лицом к Лихо. Тот настороженно, но уже явно без особых переживаний ждал, что будет дальше.
— А вот сейчас — ничего личного, — сказала Лихо и отточенно разбила Николаше нос, приплюсовав к полученному повреждению бланш под левым глазом. — Шатун, вырубай.
Шатун тюкнул пострадавшего барыгу по темечку, и тот обвис в его руках.
— Вяжи этот дуэт, чтобы до утра точно не распутались. — Лихо бросила свечку на диван. — Мы с Книжником пока что ревизию в соседней комнате проведём. А то воспользуются беспомощностью хозяев, упрут всё подчистую. Должно же что-то и нам перепасть за беспокойство. Потом нанесём визит невежливости к благородной персоне. Хотя откуда тут, в Челябинске, герцоги и прочая голубокровная шантрапа? Понты, всё понты голимые. Причём жутко безыскусные в своей непроходимой корявости…
Через несколько минут троица покинула квартиру Бухарина-Балаболкина. Ничего особенно привлекательного в соседней комнате не обнаружилось, но три коробки патронов с картечью и с десяток упаковок сухпая они всё же прихватили. Естественно, не забыв вернуть себе честно отданные за отсутствующий деактиватор ствол и гранаты. Ещё в комнате-складе, скорее всего — в виде малость циничной шутки каких-то высших сил, нашлась ещё одна камуфляжная куртка, идеально севшая на Лихо. Блондинка подумала, плюнула и прихватила её тоже.
— Как достижения? — Алмаз скептически оглядел вернувшихся товарищей. — Ой, не светятся глаза восторгом… Не вижу триумфа. Куда теперь?
— В самый большой гадючник «танкограда», — печально сказала Лихо. — Я не могу сказать, что пятнадцать рыл с «дыроделами» — это неотвратимый приговор нашей честной компании, но всё равно как-то не настраивает на позитивный лад. Кто хочет подёргать организованную преступность Челябинска за первичные половые признаки? А придётся…
Штаб-квартира Герцога располагалась в небольшом двухэтажном особнячке, в котором до Сдвига помещался медицинский центр. Наверняка респектабельный и первоклассный, вряд ли в центре Челябинска будет находиться захудалая социальная лечебница с витиеватым названием «Гордость Гиппократа».
— Как будем заходить? — Шатун поскрёб густеющую щетину на скуле. — Чтобы впереди всё ужасалось, а позади — лежало в коме? Или есть соображения?
— А какие соображения? — Алмаз погладил «калашникова» по оптике. — Тех балбесов, что в холле, за стеклянными дверками пузо чешут, я хоть отсюда перещёлкаю. Шесть человек — какая пошлость…
— И что вас всегда на ковбойщину тянет, — притворно огорчилась Лихо. — Лишь бы прищемить кого-нибудь: чтобы кровища гейзером да мозги с каждого канделябра живописно свисали… Никакой умеренности.
— Да ладно тебе, — сказал Шатун. — Можно подумать, ты сегодня Бухарину стриптиз показывала да пончиками с вишнёвым джемом пичкала… А он млел.
— Да я так, для морального настроя, — отмахнулась блондинка. — Согласна насчёт пошуметь, но без излишнего рвения. Зашли, забрали приспособу, ушли. Кто не спрятался, или там — подумал, что он самый крутой, — мы не виноваты. Опять же, Балаболкин вещал, что этот Герцог — порядочная гнусь. И вряд ли вокруг него кучкуются силком принуждённые к этому образу жизни высокоморальные члены общества.
— Логично.
— Ещё бы… Нашу задачу облегчает то, что против Герцога, по словам Николаши, уже давненько никто не стучит копытом. А несколько лет безопасной житухи расслабляют, судари мои. Значит, если всё сделать бесшабашным — имени меня — наскоком, может прокатить без сучка и задоринки. Пошли, кровожадные вы мои.
Первым в холл, где маялись бездельем шесть особей мужского пола, ворвался Шатун. И в челябинской ОПГ стало на шесть боеспособных единиц меньше. Во всяком случае — на ближайшие два-три месяца. Пока срастутся поломанные конечности, опрометчиво потянувшиеся к спусковым крючкам, и восстановятся квадратные челюсти, так и не успевшие распахнуться в негодующем крике. Алмазу даже не пришлось стрелять — подчинённые Герцога скучились на нескольких квадратных метрах, рассматривая некогда глянцевый журнал, на страницах которого не было трактатов европейских философов, зато с избытком хватало обнажённого женского тела.
Шатун навалился  на эту кучку плотоядно регочущих «гоблинов», заметивших его только тогда, когда он был в пяти-шести метрах от них. Смех недоумённо начал затихать, а потом всё началось и очень быстро завершилось.
Перелом — нокаут. Эта нехитрая комбинация повторилась ровным счётом шесть раз. И на лестницу, ведущую на второй этаж, Лихо с Алмазом ступили, уже чётко зная, что отвлекаться на посторонние шалости в районе первого этажа им не придётся.
На лестнице остались лежать ещё трое, получившие по пуле в колено и в руку и погружённые громилой в состояние полной расслабленности. Шатун догнал друзей, когда они уже поднялись в коридор второго этажа с большой матовой стеклянной дверью в конце.
— Там. — Лихо кивком указала на конечный пункт их мытарств. Блондинка страховала Алмаза, Шатун пёрся в арьергарде, следя, чтобы какая-нибудь шустрая редиска не выросла с тыла, попытавшись испортить так удачно начинающуюся вечеринку.
Двое и в самом деле высунулись из комнаты, мимо которой так неудачно для них проходил Шатун. Судя по их заспанному виду, им обломали «тихий час», но громила моментально исправил положение, наглухо вырубив обоих.
Ещё троих угомонил Алмаз, да Лихо высадила полобоймы прямо через дверь, за которой послышались наводящие на смутные подозрение звуки. За дверью заорали, и через пару секунд шмякнулось чьё-то тело.
Матовое стекло двери, которая служила конечным пунктом налёта на чужую вотчину, начало рассыпаться на куски. Лихо с Алмазом прянули в стороны, прячась за выпуклые мраморные полуколонны, украшающие коридор. Шатун ввалился в первую же попавшуюся комнату, высадив дверь.
«Бах! Бах! Бах!» — Пули били в укрытие блондинки, по счастью оказавшееся высеченным из настоящего мрамора, а не какой-нибудь похабной гипсовой подделкой. Лихо мысленно вознесла благодарность учредителям «Гордости Гиппократа», не поскупившимся на настоящую роскошь. Судя по лицу стоящего напротив неё Алмаза, его обуревали точно такие же мысли.
До помещения, из которого лупили по коридору, было чуть меньше пяти метров. Стрелявшего не было видно. Лихо быстро прикинула, как они будут входить, когда у стрелявшего закончится обойма. Выстрелы стихли, но тут из осиротевшего дверного проёма вылетела «УРка», покатившаяся прямо к ногам Лихо. Этой пакости им с Алмазом хватило бы вполне, рвани она там, где рассчитывал неизвестный метатель.
Шатун, наблюдавший за ходом творящейся в коридоре возни, вымелся  из своего укрытия и сцапал «УРку» двумя пальцами. Граната полетела туда, откуда взялась.
Взрыв!
Лихо рванула в помещение, до боли в глазах выглядывая вражину. Искомое обнаружилось в виде поднимающегося из-за массивного стола абсолютно голого мужчины. Прижимающего к окровавленной голове руки, в одной из которых был разряженный «Глок».
Блондинка перемахнула через стол, стилизованный под добротную мебель сталинской эпохи, и лягнула варнака, застигнутого в стиле «ню», каблуком в солнечное сплетение.
Стрелок согнулся с утробным звуком, выронив пистоль и прижимая руки к пострадавшему месту. Лихо бесцеремонно вцепилась ему в волосы, заставляя разогнуться. Особую необходимость выполнения этого телодвижения подчёркивал упёртый в нижнюю челюсть человека ствол «стечкина».
— Герцог, — утвердительно сказала Лихо. — Здрасте.
Тот прерывисто дышал, пытаясь восстановиться после удара. Но глаза смотрели без особой боязни, скорее — с каким-то злым разочарованием от того, что ему приходится стоять голым перед этой симпатичной и вызывающе ведущей себя незнакомкой.
— Ты кто? — выдавил он, глядя на входящих в кабинет Шатуна с Алмазом. — Вы знаете, куда…
— Где серый кругляш, который ты сегодня забрал у Бухарина? — Лихо сильно дёрнула его за волосы. — Отвечай, чувырло…
— В верхнем ящике стола. — Во взгляде Герцога проявилось удивление. — Вы что, из-за него беспределом занимаетесь? Вы кто такие? Я тебя спрашиваю…
— А их высочество — с гонором, — перебила его Лихо. — Или, может быть, это просто оборзевший от мозга и до козявок ебулдыцкий шапокляк?
— Не исключено, — Алмаз выдвинул указанный ящик и продемонстрировал блондинке найденный деактиватор, с улыбочкой посмотрев на Герцога. — Вот он какой — северный олень… Давно хотел обозреть вживую. Удосужился всё-таки. Не ахти…
— Знаете, что с вами будет? — Преступный авторитет Челябинска морщился от боли, но не выглядел запуганным и дрожащим. — Когда я вас найду…
— Моя мстя будет ужасна и кровопролитна. Прямо как сейчас, — продолжила за него Лихо и приложила лицом об стол, расплющив аристократический нос. Кровь хлынула фонтаном.
— Сука! — кое-как провыл Герцог. — Я с тебя лично шкуру драть буду, по лоскуточку. Медленно подыхать будешь. Я тебе обещаю!
— Какие пошлые и нереальные фантазии у его высочества, — протянула блондинка. — Молчал бы лучше. А кстати, чего это ты аки Адам? Нудистского пляжа или там — придворного живописца не наблюдаю поблизости…
За спиной у блондинки кто-то сдавленно пискнул. Писк ещё не замолк, а Шатун уже был там, откуда он донёсся. Не оставляя Герцога без контроля, Лихо развернулась. В глубине кабинета стояла большая двуспальная кровать, на которую поначалу не обратили внимания. Прокол, однако.
Шатун сдёрнул шёлковое покрывало, готовый слепить из того, что лежало под ним, что-нибудь исключительно безобидное.
Под покрывалом находилась девочка лет одиннадцати-двенадцати, подбородок которой был перепачкан кровью, до сих пор сочащейся из разбитой губы. Девочка была почти раздета, если не считать без малого полностью разорванных трусиков. Увидев Шатуна, физиономия которого никак не стыковалась с добрыми сказками, она пискнула ещё более обречённо и начала отползать на дальний край дивана.
— Ах ты мразь. — Лихо всё поняла без лишних разъяснений. — Собиратель редкостей. Только не говори мне, что она сама пришла, готовая на всё за банку консервов. Ты у меня сдохнешь выразительно… 
— Умирать красиво — удел благородных… — Герцог сплюнул кровью. Глаза загорелись каким-то странным огнём, и Лихо вдруг поняла, что он находится под наркотой: зрачки были расширены во всю радужку. — Вам никогда не понять, как это — умирать красиво…
Блондинка нажала на курок «стечкина». Раз, другой, третий. Герцог прижал руки к паху, разорванному пулями. Кровь побежала по бёдрам, закапала сквозь ладони. Лихо отпустила волосы «аристократа», и тот рухнул на пол, начиная корчиться от боли. Зашторенное наркотой сознание, видимо, не пропускало всю боль, но и того, что он ощущал, — хватало вполне.
— Красиво, говоришь?! — Лихо бросила пистолет на стол и взялась за «потрошителя». — Будет тебе с оркестром и букетами от восторженных поклонниц…
Сухо прозвучал выстрел, и Герцог дёрнулся в последний раз, затихая навсегда. Лихо подняла глаза на Алмаза, только что обезглавившего единственную криминальную структуру «танкограда».
— Не стоит. — Алмаз дёрнул щекой. — Я бы эту тварь лично подержал, пока Шатун с него кожу бы драл. Надо сваливать. Пошли.
Лихо бросила нож обратно и повернулась к девочке, сидящей под присмотром громилы.
— Где твоя одежда? Одевайся, быстро. Больше тебя никто не обидит. Ну?!
Девочка соскользнула с кровати и, недоверчиво глядя на блондинку, стала натягивать старенькое платьишко. Надела ботиночки, которые определённо были ей велики, и встала, ожидая, что ей прикажут делать дальше.
— Пойдём. — Лихо взяла её за руку. — Ребята, по ходу движения — стволы пособирайте. Зря, что ли, свои патроны расходовали? Возместить треба…
Они покинули «Гордость Гиппократа», которую за время их содержательной беседы с Герцогом больше никто не посетил. Книжник уже измаялся, сидя в «Горыныче» и поджидая троицу.
— Садись. — Лихо подтолкнула девочку, и та забралась на заднее сиденье между Книжником и Шатуном. — Поехали отсюда. Говори, куда тебе.
— Я… Я не знаю… — Девочка растерянно завертела головкой, переводя взгляд с одного спасителя на другого. — Я одна осталась.
— Как одна?
— Герцог неделю назад сестру убил. Он меня на улице увидел, хотел в машину затащить. Она в него вцепилась, и он ей прямо в лицо, из пистолета. Я убежала тогда, а сегодня меня поймали. Я не первая, кого он так. Вот…
— Легко сдох, сука… — Блондинка скрежетнула зубами. — Было бы у меня хотя бы полчасика… И куда тебя теперь девать? С нами не получится, уж извини. Точно у тебя больше никого тут не осталось?
— Точно…
— Что же делать, что же делать, — задумчиво сказала Лихо. — Было бы дело в Суровцах, хотя как раз в Суровцах такого бы изначально быть не могло. О! Есть один вариантик, не могу, правда, сказать, что белый и пушистый. Но за неимением альтернативы… Поехали.
На Перекрёстке ещё теплилась жизнь, конечно, не такая кипучая, как днём, но всё же… За упаковку сухпая Лихо узнала, что ей необходимо. Через десять минут она уже стучалась в нужную дверь.
— Кто там? — послышался знакомый, капельку шепелявящий голос.
— Хорошие новости на дом заказывали? Открывай, Прохор.
За дверью чутка помедлили, потом послышался звук открывающегося замка, потом ещё одного. На пороге стоял Прохор Дутый, вооружённый сегодняшней платой за достоверные сведения.
— Вы?
— А ты предпочёл бы увидеть Балаболкина с компаньоном? Лежит твой Николаша и до беспамятства радуется, что нет у него в заднем проходе ничего постороннего. Как и было договорено — с битой рожей и полным незнанием того, какую роль ты сыграл в этом эпизоде его бесполезного существования…
— Нашли, что искали? — Дутый с любопытством смотрел на блондинку, держащую за руку незнакомую девочку. — Да?
— Да. Вот только пришлось от Бухарина ещё и к одному местному коллекционеру редкостей в гости нагрянуть. Вот — жемчужину коллекции к тебе привела.
— Герцог? — Дутый помертвел лицом и отшатнулся в глубь коридора. — Я никого тут прятать не буду. Если Герцог найдёт…
— Герцог сейчас может найти только сковородку погорячее, — сказала Лихо. — Тем более что он как знал, что ему предстоит, — разделся заранее.
— Вы его? — Прохор ошалело разинул рот. — Что, совсем?
— Нет, наполовину. А что ты так удивляешься? Он что, имел привычку ездить на стыке Урала и Сибири и принародно трясти секретом бессмертия? Либо у меня это мимо глаз пролетело, либо не было никакого бессмертия…
— Грёбаный трахибудокус! — От полученных известий Дутый прислонился к дверному косяку. — Что теперь будет…
— Один мой знакомый в таких случаях говорил «ебулдыцкий шапокляк». Ладно, оставим лингвистические красивости кому-нибудь другому. Дело есть.
— Какое?
— Насквозь человеколюбивое. — Лихо подтолкнула девочку к нему. — Надо её приютить. Как минимум — на две недельки. Извини, конечно, но больше нам обратиться не к кому, а приютов для бездомных детей, насколько я понимаю, у вас нема… Поедем обратно, заберём.
— Я не знаю. — Дутый почесал в затылке. — Как-то всё неожиданно.
— День сегодня такой. В конце концов, это ты меня у Перекрёстка позвал на приватный разговор, а не я к тебе напросилась. А это тебе, за хлопоты и на проживание. Но учти — если я вернусь и обнаружу, что наш договор односторонне расторгнут, будешь с Герцогом на соседних сковородках ляжки подрумянивать.
Она протянула ему увесистый свёрток, сделанный из камуфляжки, найденной в квартире Бухарина.
— Этого должно хватить. Всё, познакомитесь без меня. Удачи, челябинцы. До встречи.
Она сбежала по лестнице, напоследок услышав, как Прохор неуверенно сказал девочке: «Заходи, чего уж… Я — Прохор».
— Душеспасительная миссия закончена. — Лихо плюхнулась на сиденье «Горыныча». — Поехали из этого гостеприимного города. Рули, стеклорез.

Глава четырнадцатая

Челябинск, на который надвигалась ночь, остался позади. Внедорожник уверенно шуршал покрышками по следующей транспортной артерии Материка — трассе «М51». Берущей начало в «танкограде» и заканчивающейся в Новосибирске.
— Транссибирская справа пойдёт, прямо до Кургана. — Книжник, мающийся от того, что подступающая темнота мешает ему вдоволь поглазеть в окно на проносящийся пейзаж, попытался поднять себе настроение культурной беседой со спутниками. — Озёрный край, между прочим. Красотища! Во всяком случае — была до Сдвига. Сейчас бы искупнуться…
— Ехал Грека через реку, — полусонно сказала Лихо. — А как заплескалось в реке такое, что ни в кошмаре увидеть, ни в больном воображении отыскать… Разве только что в Красной Книге Сдвига найдётся. Обделался Грека, и нет в том его вины, а есть лишь будничные проказы Сдвига. Есть ещё желание предаться водным процедурам?
— Да я же так, неопределённо… — промямлил Книжник. — Сам знаю, что ничего хорошего. Но ведь хочется.
— И колется, и зубами лязгает, и ядом брызгает, — подхватил эстафету Алмаз. — Одним словом — ждёт Книжника в гости. Остановить у ближайшего водоёма?
Очкарик обречённо вздохнул и ничего не ответил.
— Что, Книжник, — вдруг спросила Лихо, не открывая глаз, — кончилась правильная  территория? Что Герман-то рассказывал? Я, без сомнения, понимаю, что она вроде бы как ещё в Уфе ручкой помахала, но теперь только доходить начало, куда нас нелёгкая потащила… Что он там сказывал по поводу мест, куда нас всех пинает скорбный жребий? Кроме тех страшилок, которые ты нам уже травил. Есть конкретика?
— Да ничего особенного он мне не рассказывал, — сказал Книжник. — Ну про то, что зверьё там более опасное, — да это и так понятно. Говорил, будто где-то за Кемерово есть город мутантов. Но это всё — тоже на уровне баек. Может быть, это Красноярск, а может быть, ещё что-нибудь… Знаток чутка до Красноярска не добрался, попал в переплёт, пришлось ноги уносить в обратную сторону. Так что, когда он говорил, что знает эти места, — не врал. Он здесь был, просто не прошёл весь предстоящий нам маршрут. И всё…
— Город мутантов? Хрен его знает, почему бы и нет. — Алмаз говорил без малейшей иронии. — Куда-то они же делись? Это сейчас их сразу в неизбежные побочные эффекты записывают, с закономерными последствиями. А тогда — лет около двадцати где-то прошло, прежде чем осознали…  А их за эти годы накопилось преизрядно, м-да… Тех, кого мы в самом начале путешествия встретили, — это исключение. А значит — должны они где-то быть, просто обязаны. Почему бы и не там?
— Мы ведь тоже, если вдуматься, мутанты, — пробасил Шатун. — Разве что без физических изъянов. А так — сто из ста.
— В принципе — да. — Алмаз невесело усмехнулся. — Только, если вдуматься, то неправильная выходит у нас мутация. Какого?..
Впереди, метрах в тридцати от «Горыныча», что-то мелькнуло в свете фар и врезалось в асфальт, как будто упало с большой высоты. Алмаз влупил по тормозам и начал напряжённо вглядываться вперёд, пытаясь понять, что это.
«Шмяк!» — новое падение произошло уже ближе к внедорожнику, буквально в десяти-пятнадцати шагах от капота.
— Это же кровохлёбы…
«Шмяк! Шмяк!» — В землю врезались ещё две тушки, ни одна из которых так и не подавала признаков жизни. Щупальцеклювые не были похожи на самих себя, они выглядели так, как будто их усердно и жутко взбивали в каком-то приспособлении, пока они не станут похожими на почти бесформенные куски плоти. Обильно истекающие жижей фиолетового оттенка.
Лихо узнала их только по откинутому в сторону — у одной тушки — крылу, покрытому характерными для этих тварей мелкими шипами. И остатку клюва-щупальца, безжизненно болтающемуся на превращённой в кусок костного фарша головёнке. Всё остальное выглядело как мешанина из мышц, костей, сухожилий, кожи.
«Шмяк! Шмяк!» — ещё две особи из племени ночных хищников рухнули на асфальт. Алмаз осторожно, словно боясь спугнуть кого-то непонятного, потянул к себе автомат, потом тряхнул головой, прогоняя наваждение, и задрал голову вверх. Пытаясь определить через лобовое стекло причину, по которой кровохлёбы валятся с неба в таком непотребном виде. Лихо уже высматривала вовсю и, судя по её лицу, что-то видела.
Книжник прилип к окну со своей стороны, вздрагивая при новых шлепках о землю, пока что минующих машину. Кровохлёбы, как водится, габаритами похвастаться не могли, но даже такая мерзость, свалившаяся метров с пятидесяти прямо на крышу или на капот «Горыныча», была способна наделать немало хлопот.
— Смотрите! Мерцание!
Хлопанье крыльев кровохлёбьей стаи не было слышно за дверьми внедорожника, но, судя по разворачивающемуся в высоте действу, оно просто обязано быть яростным, захлёбывающимся в своём желании выжить.
Чуть поодаль от «Горыныча» металась большая стая щупальцеклювых, охваченная слепым, безотчётным ужасом. Она напоминала стайку рыбок в аквариуме, отлавливаемых сачком. Роль аквариума выполняло бледно-желтое, прозрачное свечение, имеющее форму идеально круглой сферы, метров двухсот с лишним в диаметре. Она висела примерно в трёх десятках метров над землей, не двигаясь, не искажаясь, не меняя цвета. А роль сачка выполняло ослепительно-белое мерцание, появляющееся внутри сферы буквально на несколько мгновений, то в одном, то в другом, то в нескольких местах сразу.
Оно полностью окутывало-поглощало кровохлёба, и, когда исчезало — от крылатого ублюдка оставалось лишь нечто кошмарное, беспрепятственно пролетающее через сферу и рушащееся вниз. Кровохлёба будто комкали, как фантик в кулаке, и выбрасывали.
Чем являлась сфера — силовым полем или чем-то другим — никого не интересовало. Друзья продолжали смотреть вверх, как загипнотизированные, иногда вздрагивая от звука очередного удара об асфальт.
«Шмяк! Шмяк! Шмяк!» Щупальцеклювые продолжали падать, падать, падать. Если бы «Горыныч» находился прямо под этой сферой, его бы непременно накрыло сыплющимися с неба тушками. Но он остановился, немного не доезжая до «края», и пока что им везло — мёртвые существа рушились, минуя внедорожник.
Алмаз потянулся к переключателю скоростей, явно нацелившись включить заднюю, чтобы полностью выехать из зоны возможного поражения.
— Замри! — Лихо перехватила его руку на полпути. — Не надо. Чёрт его знает, на что эта пакость реагирует. Ладно, если только на кровохлёбов. А если на нас отвлечётся?  Неохота мне, чтобы перед самыми глазами мерцало…
Алмаз убрал руку и окончательно придвинул к себе «калаш», хотя всерьёз подозревал, что против этой насквозь незнакомой аномалии верный «дыродел» будет так же полезен, как матерные частушки — против шипача, не жравшего уже целую неделю.
Стая редела, и было понятно, что мерцание не затеяло игру в слепой случай, в результате которой останется хоть один выживший. Вверху шло быстрое и планомерное уничтожение. Если аномалия реагировала на движение, то кровохлёбы были обречены. На земле ещё можно было замереть, а как ты это сделаешь в небе?
«Шмяк!» — один из последних кровохлёбов упал почти перед самым капотом «Горыныча» безжизненным сгустком биомассы, не имеющей по внешним данным ничего общего с представителем крылатого племени любителей чужих лейкоцитов. Больше внутри сферы не наблюдалось никого.
Четвёрка замерла, ожидая дальнейшего развития событий. Если сфера сейчас начнёт опускаться…
Алмаз сжал цевьё «калаша», готовый, в отличие от бестолково метавшихся крылатых тварей, попробовать хоть как-то огрызнуться. Остальные приготовились к тому же самому.
Сфера начала гаснуть, исчезать… Четвёрка одновременно и шумно выдохнула, когда желтоватое свечение пропало совсем. Но продолжала ещё несколько минут смотреть вверх, боясь её нового появления.
Но время шло, и ничего не происходило. Алмаз вытер пот со лба и положил «дыродел». «Горыныч» тронулся вперёд, давя колёсами мёртвых кровохлёбов, которыми была густо усеяна большая часть дороги.
— Кто спросит «Что это было?» — получит в лобешник. — Лихо передёрнулась от очередного хруста под колёсами внедорожника. — Я так полагаю, что страшная сказка на ночь…
— Ведь это же… — Книжник не находил себе места. — Он же пожирает сам себя, Сдвиг-то… Сначала гейши, теперь кровохлёбы. Что дальше?
— А ты размышляй с другой точки зрения, — мрачно пробурчал Шатун. — С той, что нам меньше колбасни со всем этим мракобесием… Иначе свихнуться можно, согласен.
— Что дальше? — повторил Книжник. Никто не ответил. А что тут ответишь?
До Кургана, двести с гаком вёрст, добирались всю ночь. После встречи с «уничтожителем кровохлёбов» дорога пошла разбитая в хлам и преподнесла разработанному для таких гнусностей «Горынычу» несколько подлых испытаний. Которые он с некоторым трудом, но всё-таки выдержал.
Проехали железнодорожный переезд и, оставив с правой стороны довольно неплохо уцелевшую крестообразную стелу с надписью «Курган», двинулись в город. Над некогда многоликим центром Зауралья, изначально носившим название «Царёво Городище», вставал безмятежный рассвет цвета спелой груши.
— Дядя Игорь рассказывал, что у него отец на «Курганмашзаводе» бээмпэшки делал, — с ноткой печали в голосе поделился Книжник. — Хорошие машинки были. Прокатиться бы…
— Гляньте на этого вечно недовольного жизнью барбоса, — изумилась сидящая за «баранкой» Лихо. — Едет в компании самых натуральных терминаторов спасать Вселенную, и ему ещё хочется прокатиться на какой-то там бээмпэшке… Негодяй ты, Книжник.
— Палёным пахнет, — вдруг сказал очкарик. — Чувствуете? Пахнет ведь…
— Точно. — Недавно вынырнувший из зыбкого дорожного сна Алмаз принюхался. — Пахнет. Только как-то необычно, но точно — палёным…
Довольно быстро запах стал явственным, резким. Лихо посмотрела вперёд, но никаких привычных  признаков прошлого или настоящего разгула огненной стихии не заметила. Но запах был, он усиливался, ещё не спирая дыхание, но уже начиная досаждать, ударяя в нос.
— Дома… — вдруг сказал Шатун почему-то жалобным голосом. — Смотрите, дома оплавились.  Вон, слева. И справа тоже…
Книжник прилип к стеклу, отыскивая взглядом то, про что говорил громила. Стоящее слева строение, имеющее насквозь официальный вид — если судить по остаткам колонн возле центрального входа, — выглядело так, словно оно было построено из воска, а кто-то большой порезвился вблизи него с огнемётом. Крыша здания отсутствовала совсем, расплывшись громадными тёмно-красными потёками, достигшими земли, застывшими на стенах первого, сравнительно уцелевшего этажа.
Это было невероятно, но здание выглядело именно оплавленным — разрушившимся под воздействием особого  огня или кислоты, способных превращать кирпич, бетон и камень во что-то напрочь лишённое правильной геометрической формы.
Справа было всё то же самое, только там красовалось подобие делового центра, построенного в извечном западном стиле — из стекла и бетона. Ему повезло чуть больше: расплавленной была только верхняя треть здания. Низ выглядел целёхоньким — если не считать нескольких вдрызг расхристанных стёкол на первом и втором этажах.
Алмаз не стал останавливаться, просто сбавил скорость почти до пешеходной и очумело таращился по сторонам. Пострадавших от неизвестной беды зданий становилось всё больше, пока они не пошли одно за другим, выставляя напоказ самые различные степени искорёженности.
— Помните, в Лужниках что-то вроде имеется… — Лихо на время оторвалась от созерцания невиданного пейзажа, истошно просящегося на полотно какого-нибудь мазилки, имеющего непреодолимую  тягу к изображению различных постапокалипсических эпизодов бытия. — Там тоже выглядит как оплавленное… Но, как мне рассказывали, с Лужниками это стряслось именно в день возрастания  Сдвига, и больше ничего подобного не было.
— А значит, круг замыкается, — глухо сказал Книжник, зябко передёрнув плечами. — Действительно замыкается. Не верю я в такие совпадения. Герман никогда не рассказывал, что видел что-то похожее в действии, не считая, конечно же, только что упомянутого Лихо дня… Значит, всё же конец. Без дураков и отсрочек.
— Конец, — эхом откликнулся Алмаз, не сводящий глаз со здания, находящегося метрах в сорока от «Горыныча». От которого остался один большой чёрно-зеленовато-белый каменный наплыв, высотой в половину роста взрослого мужчины.
Дорога, по которой они ехали, тоже выглядела как-то необычно — словно покрытая блестящей, светоотражающей плёнкой, и казалось, что она гибко проминается под колёсами «Горыныча». Как будто эта плёнка была защитной, и под ней находился расплавленный до жидкого состояния асфальт.
— А почему нет никого? — безо всякого интереса, скорее для проформы, спросил Шатун. После того, что они увидели вокруг себя, ответ был очевиден.
— Хоть кто-нибудь должен был уцелеть, — так же вяло поддакнул Алмаз. — Не должно же быть, чтобы вообще никого в живых не осталось…
Но в его взгляде читалось совершенно другое, перешедшее из разряда догадок и гипотез в разряд почти несокрушимого знания.  Если плавился бетон и кирпич, то что уж можно говорить о податливой человеческой плоти? Алмаз, как и все остальные в машине, включая прилично адаптировавшегося к новому раскладу бытия за последние дни Книжника, не относились к когорте придурковатых оптимистов, в любой жопе старающихся найти лучик солнца. Вряд ли кто-нибудь уцелел, уж будем реалистами, в самом-то деле. Сомнительно, что к каждому жителю Кургана, перед тем как город стал подобием набора разнокалиберных восковых огарков, постучался вежливый аноним, сердобольно предупредивший о грядущем глобальном шухере.
— Смотрите! — Книжник ткнул пальцем куда-то влево и назад, и Алмаз уловил в его голосе нечто особенное, извещавшее о чём-то более веском, чем ещё один причудливо и страшно выглядевший торговый центр. Ударил по тормозам, одновременно протягивая руку к автомату. Оглянулся.
Среди потёков, почти слившихся из двух в один, мелькнуло что-то непонятное, быстрое. И тут же скрылось. Алмаз успел заметить только неясный силуэт, в котором ему померещилось что-то по-паучьему проворное.
— Вижу. — Внедорожник поехал дальше. — Давай лучше дорогу подсказывай. Надеюсь, никто не собирается открывать в этих пенатах туристическое агентство и зашибать свою копеечку на здешних красотах… А значит — не вижу смысла в задержке.
— Прямо давай, — сумрачно сказал очкарик. — Особо петлять не придётся. Когда скажу — повернёшь…
«Горыныч» вдруг ухнул передком вниз и забуксовал на месте — отчаянно, с каким-то надрывом.
— Ебулдыцкий шапокляк! — Алмаз сделал ещё несколько попыток, но внедорожник сидел плотно. — Приехали, мать твою кривой козой по копчику… Какого хрена?!
Он вылез из кабины и подошёл к передку «Горыныча». Снова выматерился, яростно пнув по крылу.
— Дивно сели. — Лихо присоединилась к стеклорезу, скептически оглядывая причину остановки. — Ладно, придумаем что-нибудь…
Внедорожник провалился обоими передними колёсами, сев на брюхо, застряв в приличной трещине, до этого момента скрытой блестящей плёнкой.
— Шатунчик, есть возможность блеснуть твоими талантами. — Лихо обернулась к громиле, досадливо взирающему на засевший внедорожник. — Надо легонько так, мизинцами подтолкнуть — оно и покатится. Или на «слабо» тебя брать придётся?
— Если бы трендежом можно было вытолкнуть машину, то мы бы уже ехали, — буркнул Шатун. — Взяла бы и толкала.
— А кто вам будет создавать полную гармонию в коллективе, если у меня вдруг развяжется пупок, и вы будете вынуждены похоронить меня в этой самой трещине? — невозмутимо парировала Лихо. — Влепив вместо надгробия покрышку от «Горыныча».
— Трепло, — беззлобно бросил Шатун, примеряясь, как половчее будет взяться за дело. — Сдаётся мне, что Лукавин тебя не за аппетитные абрисы в Первопрестольную подтянуть хотел. А за умение глушить конкурентов тугой струёй словесного поноса. Скажи ещё, что я неправ.
— И ничего-то от тебя не скрыть, сообразительный ты наш.
— Лихо! — вдруг заорал Книжник. — Слева!
Блондинка мгновенно повернулась, выхватывая «стечкин». Алмаз уже держал «дыродел» на изготовку, нашаривая взглядом предмет тревоги очкарика.
Причина, заставившая Книжника заблажить не своим голосом, торчала метрах в двадцати пяти от «Горыныча». И выглядела как гибрид крупной собаки и паука высотой около метра.
Тело было скорее собачье, частично покрытое грязной, свалявшейся шерстью. Голова таращилась сразу четырьмя парами паучьих глаз, оскалив широкую пасть с целым частоколом игольчато-острых клыков. Из пасти медленно тянулись струйки бледно-зелёной слюны. От собачьих лап остались крохотные культяпки, и вместо них имелось шесть длинных паучьих, растущих из позвоночной области туловища и нетерпеливо переступающих на одном месте. Впалые бока, без малейшего намёка на рёбра, мерно расширялись и суживались, и под тонкой, будто покрытой каким-то грязно-ржавым налётом кожей что-то быстро перемещалось. Словно там находилось ещё с полсотни маленьких паукособак, готовых вырваться наружу при первом же удобном случае.
Тварь стояла на одном месте, пока что не делая попыток напасть. Неподвижно зыркала своими восемью, размером с кулачок новорожденного ребенка, глазищами, расположенными в художественном беспорядке, ничем не отличающемся от беспорядка обычного: давила на психику, гнида…
Лихо пошарила взглядом под ногами, наклонилась, подобрала валяющийся на дороге кусок оплавленного чего-то. Размахнулась, старательно прицелившись в скалящуюся морду. Кусок вроде бы обыкновенного кирпича, принявшего форму обкатанного морскими волнами голыша, чиркнул по боку ублюдка, чувствительно задев одну из ног. Монстр зашипел, шарахнувшись на полметра в сторону. И снова остановился, не кипя желанием отступить.
— Брысь! — рыкнула блондинка. — Пшёл, корявый!
Реакцией был очередной оскал и чуть более частая суета находящихся под кожей существа организмов. А может быть, и не их вовсе, но что бы там ни было — выглядело это предельно паршиво, вызывая самое стойкое желание всадить в рёбра паукособаке обойму, до предела забитую пульками со смещённым центром тяжести.
— Лихо! — Алмаз показал куда-то вперёд. Там появились сразу три членистоногих друга человека, совершенно хамским образом ощерившихся на стоящих возле машины людей. Спустя несколько мгновений справа от «Горыныча» появились очертания ещё одной твари, которую при всём желании нельзя было бы спутать с уцелевшим жителем Кургана, жаждущим поприветствовать заезжих гостей.
«Бах!» — «Стечкин» в руке Лихо дёрнулся, и самая ближняя к ним паукособака со всё тем же шипением подпрыгнула на месте, задёргала всеми лапами и начала заваливаться на бок. Матово-чёрные выпуклости глаз оставались бесстрастными, и только судорожные движения всех шести ног свидетельствовали о том, что ей очень «бо-бо». Морда елозила туда-сюда, размазывая по земле зеленоватую слюну, которой, казалось, стало ещё больше.
«Шыр-шыр-шыр!» — Одно из тройки существ резво припустило в сторону подраненной соплеменницы. Два других остались неподвижными, как будто в этом страшненьком драмкружке роли были распределены заранее, и их выход ещё не настал.
Паукособака преодолела около полусотни метров и остановилась рядом с товаркой. Получившая пулю гадина всё ещё ворочалась, никак не думая подыхать. Подоспевшая особь наклонилась к ней, и оскаленная пасть сомкнулась у неё на горле. Раненая тварь на миг напряглась, будто пытаясь сопротивляться, и обмякла. Из разорванного горла медленно, даже как-то неохотно, принялась сочиться прозрачная жидкость с коричневым оттенком.
— Падальщики… — Алмаз, держащий на мушке оставшуюся на месте парочку ублюдочных гибридов, покосился туда, где над успокоившимся трупом паукособаки топтался её близнец. — Жрать подано, налетай…
Но, вопреки его ожиданиям, тварь не стала устраивать обжираловку — ни себе, ни появившимся рядом с ней экземплярам. Она просто замерла на месте, тоже принявшись сверлить ожидающих дальнейшего развития событий людей бесстрастным взглядом.
«Та-да-да!» — «Калашников» стеклореза невыразительно откашлялся, и паукособака приказала долго жить. Оставшаяся на своих конечностях парочка не тронулась с места. То ли они видели, что их соплеменница уже не нуждается в помощи, позволявшей скоро и безболезненно отойти в мир иной, то ли сработал какой-то инстинкт, позволявший определить это как-то по-своему.
— Как тут у вас всё организовано… Прямо завидовать впору. — Палец Алмаза ещё несколько раз потревожил спусковой крючок «дыродела», зачистив местность до конца.
— Спасибо товарищу Сдвигу за наше нескучное нынче. — Блондинка криво усмехнулась, посмотрев на Книжника, замершего со стволом в руке и выглядевшего вдрызг огорчённым, что ему не дали продемонстрировать, как надо лупить мимо мишени.
— Ещё. — Очкарик поднял пистолет, нацеливаясь куда-то назад. — Да сколько же их там…
Алмаз быстро оглянулся и помрачнел. Тварей прибыло раза в три больше, чем он успел до этого приструнить окончательно. Они приближались неторопливо, и вид соплеменников, которых постигла незавидная участь, похоже, нисколько не смущал их.
— Дела хреновенькие. — На скулах Лихо вспухли желваки. — Книжник, за руль. Быстро!
Очкарик со злым, сосредоточенным лицом прыгнул за «баранку», врубил заднюю скорость. «Горыныч» взвыл мотором, и Шатун, ухватившись руками за шипастую решётку, стараясь не распороть себе ничего, налёг со всей силы, выталкивая внедорожник из западни.
— Давай! — Громила побагровел от натуги, на шее, на руках крупно выступили жилы, могучая фигура в этот миг казалась словно высеченной из камня — монолитной, несокрушимой. — Пошёл, падла!
«Горыныч» буксовал, не желая выскакивать из трещины.
«Бах! Бах! Бах!» — не переставая, огрызался «стечкин» блондинки. «Та-да-да! Та-да! Та-да-да-да!» — как обычно, без накладок отхаркивался горячим «первым блюдом» «калашников» Алмаза.
— Налетай, слюнявые… — Стеклорез уложил ещё двух ублюдков и ловко поменял обойму. — Шарик, Шарик, — на, на, на…
— Давай, давай! — надсаживался Шатун, выкладывающийся изо всех сил. — Рептилия хренова!
У «Горыныча» никак не получалось освободиться из ловушки, и громила свирепел буквально по секундам. Отпустил решётку, тяжело переводя дыхание. Книжник смотрел на него сквозь лобовое стекло с каким-то недоумённым сожалением. Чтобы Шатун, да не смог?!
— Давай! — Шатун яростно сплюнул, топнул ножищей и снова вцепился в решётку. Широченные плечи напряглись, словно он сцепился с самим Сдвигом в момент его первого появления на Земле. — Газуй, очкастый! Давай, блядь! Ну!!!
Колёса внедорожника бесполезно проворачивались в воздухе, задевая край трещины. Надо было поднять чуть повыше. Шатун налёг грудью прямо на решётку, будто не замечая, что шипы врезаются в тело. Высокий болевой порог давал знать о себе, но так не могло продолжаться бесконечно.
— А-а-а, с-сука-а! — Громила снова бросил это непосильное даже для него занятие. — Паскудство!
Алмаз смахнул с игрового поля последние фигурки противника, повернулся к Шатуну, собираясь прийти на помощь. Лихо перезарядила свой ствол, оглядывая поле битвы. Примерно — двадцать-ноль, суровцевские ведут с разгромным счётом.
Метрах в ста пятидесяти, там, где находился относительно щадяще неизвестно по какой прихоти неизвестной аномалии тронутый оплавленностью дом, мелькнул ещё один паучий силуэт, и ещё… Лихо ждала, подняв «стечкин», думая обойтись без Алмаза. Два экземпляра, тьфу…
…Спустя несколько мгновений из-за этого самого более-менее уцелевшего дома-корабля хлынул целый поток тварей. Это было похоже на извержение вулкана, только вместо лавы к внедорожнику катилась волна шестиногих уродцев. Оскаленные пасти, матово-чёрные глаза, в которых не было никаких чувств.
Сто пятьдесят метров паукособаки, при их скорости, учитывая то, что они двигались плотной стеной и мешали друг другу, должны были преодолеть где-то за три четверти минуты.
— Алмаз! — Лихо сдёрнула с пояса «УРку» и отправила бонус в сторону прибывающей оравы. Стеклорез оглянулся, «дыродел» мгновенно заперхал огнём, выстёгивая передних тварей. Шатун, глаза которого стали если не совсем квадратными, то определённо приближёнными к этой геометрической фигуре, экспрессивно помянул праматерь Сдвига. Вкупе с загребущими уродами из параллельного мира, наверняка имеющими необузданную тягу к анальному сексу с представителями своего пола. Повернулся к капоту задом, чуть присел — и прирос ладонями к стальным трубам решётки, откидываясь назад и начиная каким-то запредельным усилием приподнимать «Горыныча».
— Сзади! — перекрикивая шум взрыкивающего мотора, заорал Книжник, всматривающийся в зеркало заднего вида. — Алма-а-а-з!
В самом начале лавины, неотвратимо приближающейся к людям, ахнула «УРка», и ритм движения чуточку сбился, а потом поток хлынул дальше, переползая через пострадавших тварей. Лихо швырнула ещё одну гранату и принялась безостановочно высаживать обойму «стечкина», не видя вокруг ничего, кроме этой смертельной лавины.
Алмаз обернулся на крик Книжника, и «калаш» раздражённо проплевался свинцом, останавливая двух ублюдков, подобравшихся к внедорожнику на расстояние пяти-шести метров. Слева и справа показалось ещё с дюжину особей: Алмаз завертелся юлой, отмеривая скупые и точные очереди.
— Давай! — Шатун, чувствуя, как сводит мышцы ног и в спину врезаются шипы, приподнял «Горыныча», и тот выскочил из трещины. — Есть!!!
— В машину! — Очкарик, высунувшись из кабины, обвёл картину происходящего полубезумным взором. — Все, быстро!!! Лихо!!!
Блондинка обернулась на крик и в полтора прыжка оказалась возле водительского места. Книжник, извернувшись, спиной вперёд выпал на заднее сиденье, угодив на колени Шатуну. Который уже втиснулся в кабину, понимая, что от такой шоблы членистоногих не спасут никакие скоростно-силовые качества. Задавят и сожрут.
Алмаз напоследок шмальнул от пуза веером, высадив остатки обоймы, — паукособаки были метрах в пятнадцати от них, запрыгнул в начинающую сдавать задом машину, по пути лягнув носком ботинка в челюсть особенно ретивую и проворную гадину, метящую отхватить у него кусок бедра. Тварь разочарованно зашипела, получив вместо кровоточащего куска человечины перелом челюсти, и отпрыгнула вбок.
Лихо погнала задом, ощущая, как «Горыныча» подбрасывает на попадающих под колёса тварях. Разорвав дистанцию примерно метров на сто, молниеносно развернулась и ударила по газам.
— Дорогу! — Охреневший от такой резкой смены событий Книжник не сразу понял, что от него хотят, и огрёб свою порцию нелестных характеристик. — Куда рулить, очкастый?!
Опомнившийся Книжник принялся давать указания. Лихо гнала внедорожник, следуя его подсказкам. До боли в глазах всматриваясь в дорогу — не хватало ещё раз засесть в какой-нибудь ямине, из которой не вытащат и пять Шатунов, сожравших критическую дозу допинга.
Мелькали, проносясь мимо, всё те же потерявшие свою первоначальную форму жилые дома, магазинчики, казённые здания… Паукособаки давно остались позади, но за время бешеной гонки по Кургану несколько раз появлялись в поле зрения. Впрочем, не успевая причинить ни малейшего вреда. Блондинка давила газ так, словно за «Горынычем» гонится вся монстрообразная шваль, которую только можно найти на Материке и за его пределами. Была ли в этой гонке осознанная необходимость или же Лихо неслась вперёд, подчиняясь какому-то неведомому наитию, — никто не думал, провожая взглядами изменённые улицы. У всех перед глазами стоял один и тот же стоп-кадр: несущаяся к ним лавина, состоящая из оскаливших пасти ублюдочных созданий.
Чем дальше они углублялись в город, тем сильнее он был повреждён. Тут не было ничего от бездушного, размеренного стирания  зданий, которое они видели в Нижнем Новгороде. Всё выглядело неоднозначно, как будто по городу шастал гигантский разрушитель, имеющий для этой цели и желание, и возможность. И эти две составляющих усугублялись наличием у их хозяина — какой-то творческой жилки, которая категорически не переносит монотонного труда. Большинство домов были оплавлены с некой витиеватостью,  вычурностью, вызванной разгулом воображения.
Как будто после того, как камень довели  до состояния полной податливости, из него лепили что-то невероятное — где-то несуразное, а где-то завораживающее. Вы когда-нибудь видели закрученный немного неправильной формы штопором семнадцатиэтажный дом?
Всё это нагромождение сюрреалистической архитектуры пролетало за окнами «Горыныча», и взгляды четвёрки, по большей части, успевали выхватывать лишь какие-то частички, фрагментики… Кусочки причудливого лабиринта, ведущего прямо к преддверию ада.
Лихо в очередной раз мимолётно посочувствовала Книжнику, который был обречен запомнить всё. Насколько она помнила, очкарик никогда не жаловался, что он что-то забыл. А вот может ли он заставить  себя не вспоминать?..
Все как будто впали в какое-то оцепенение, и за всё время, пока внедорожник петлял по городу, никто не проронил ни словечка, пытаясь одёрнуть Лихо, потребовать скинуть скорость, ссылаясь на то, что паукособак уже давно не видно, а бояться неподвижно стоящих зданий — просто смешно…
Переиначенный  город давил на сознание сильнее, чем смертные организмы, с которыми ещё как-то можно было бороться. А вот торчащие тут и там здания, вылепленные  порой в совсем непонятные загогулины, выглядели гораздо страшнее, потому что каждый ощущал себя полностью беспомощным против той силы, которая смогла воплотить всё это в действительность…
— Хорошо прокатились. — Как ни странно, Книжник — самый впечатлительный из всех — пришёл в себя первым, когда они только-только миновали восточную границу города. — Будет теперь что вспомнить. Если, конечно, нацарапаем себе времени для воспоминаний…
— Да уж, архитектурные вольности изумляют. — Алмаз нервно дёрнул щекой. — Не хочется выглядеть паникёром… но сколько таких напоминаний  останется, если мы всё же справимся?
— Сколько ни останется, все наши будут. — Книжник печально усмехнулся. — Прямо какой-то аналог Второй мировой войны получается. Там тоже из руин после победы восстанавливали… Но ведь восстановили же. И мы восстановим.
— Тут проще новый город построить… — Шатун с щемящим  выражением лица смотрел на удаляющиеся окраины Кургана. Книжник с некоторым удивлением воззрился на него, не понимая истинных мотивов сожаления. Причину этого знала только Лихо, которой Шатун один-единственный раз поведал, что ощущает в себе неисправимую тягу к созиданию, выражаемую в желании строить дома. Любые. Главное — строить. При этом он страшно смущался, как будто рассказывал что-то тотально запретное, и попросил больше никому про это не говорить.
— Построим, дайте время, — со стальной убеждённостью сказал Книжник. — Вон, Шатуну доверим.
Громила разинул рот, а потом с подозрением уставился в затылок блондинке. Лихо, явно чувствуя, что ей дырявят затылок визуальным сверлом, не оборачиваясь, недоумённо пожала плечами. Заверяя, что их общую тайну она никому не растрезвонила, и высказывание очкарика — не более чем случайное попадание в яблочко.
Шатун посверлил её взглядом ещё с минуту и успокоился. Чай, не Лихо, всё равно правды не дознаться…
— А вот интересно, если у нас всё получится. — Алмаз почесал кончик носа. — Надо ведь будет как-то всё это дело действительно восстанавливать. Я не про город, а вообще. Не будем же мы жить каждый своим кагалом? Что-то придётся менять, объединять, законы вводить. Хотя можно взять старые, кое-какие правки внести. Но все равно — мороки буде-е-ет… Кто на такое подпишется?
— Да уж, эту ораву к общему знаменателю привести — это вам не пупок пощекотать, — согласно покивала Лихо. — Тут даже не железная рука нужна, тут гайки надо закручивать с треском, пока резьба не сорвётся… Андреича нет, он бы живо, где надо, всю вольницу приголубил до полной несостоятельности.
— Да, из Глыбы диктатор получился бы — просто загляденье, — с сожалением сказал Алмаз. — В хорошем смысле, естественно. Шатуна, как уже было предложено, — министром строительства. Книжника — министром образования. Лихо бы у нас в полный рост поканала рубить фишку по иностранным вопросам. Над границей — небо снова ясно, значит, Лихо пашет не напрасно…
— А тебя бы куда? — с подначкой спросила блондинка. — Не иначе — министром связи и массовых коммуникаций. Каждый день распространялся бы на всю Вселенную, какой ты умный. Потому что предложил нам именно эти участки работы.
— Предлагаю соединить министерство иностранных дел с министерством внутренних, — деловито сказал Алмаз. — И численность служащих в обоих этих министерствах будет насчитывать ровно четыре человека. Лихо, два конвоира, которые будут уводить уличённого в сокрытии подлинных фактов своего сдвигового бытия, и один исполняющий приговор. Никаких каталажек, никакого либерализма.
— Если судить исходя из почерпнутого мной в той литературе, которую я успел изучить, — серьезно сказал Книжник, — то получается, что практически в девяноста девяти процентах случаев своевременно принятые жёсткие меры дают более приемлемый результат, чем попытки обойтись без крови. И это не фантастическая писанина, а вполне реальные исторические факты. Лучше где-то изначально прижать, а потом отпускать по мере надобности, чем развести неуместный демократический балаган. Ведь ничего же не меняется, а опыт предыдущих поколений надо учитывать в полной мере… Без шуток.
— Всем всё ясно? — Лихо невесело усмехнулась. — Сдаётся мне, что после деактивации привычного нам всем явления не будет никакого всеобщего слияния душ в едином порыве. Восторженно осознавших, что их задницы спасли от неминуемого трындеца… И никто не рванёт семимильными шагами к светлому будущему, стараясь бежать впереди паровоза. А будет долгая и изнурительная пахота, направленная на то, чтобы жить стало хоть немного полегче.
Она помолчала, всё так же невесело усмехаясь каким-то своим размышлениям. Потом продолжила вслух, не смотря ни на кого, не ища ни поддержки, ни осуждения:
— Про то, чтобы сдвигать горы и поворачивать реки вспять, — я молчу… Не доживём мы до этого. Книжник, вне всякого сомнения, много правильных фолиантов проштудировал, но и я тоже кое в чём просветилась. Так и будет, точно вам говорю. А значит, мальчики, всё самое трудное у нас впереди. И как бы парадоксально это ни звучало — сейчас мы отдыхаем  в последний раз. Хотя — такого отдыха не пожелала бы даже самой распоследней сучьей душонке…

Глава пятнадцатая

…Новосибирск остался позади. «Горыныч» полз еле-еле, и сидящая за рулём Лихо откровенно заскучала. Тысячу с лишком километров, миновав Петропавловск и Омск, они проехали вполне приемлемо. Дорога оставила после себя если не самые наилучшие воспоминания, то, по крайней мере, минимум негативных эмоций. А вот теперь весь этот зыбковатый позитивный настрой потихоньку улетучивался.
Неизвестно, как оно там будет дальше, но первый десяток километров трассы Новосибирск — Кемерово был предельно убогим. Напоминающим даже не дорогу, а жалкое подобие колеи, в которой даже внедорожник бултыхался уныло и раздражительно. Успокаивало только одно: если бы на месте «Горыныча» была какая-нибудь другая, гражданская драндулетина, то скорость передвижения снизилась бы по меньшей мере вдвое.
— Четвёртый день сегодня уже. — Алмаз похлопал глазами и начал загибать пальцы, ведя подсчёт. — Точно — четвёртый.
— Так и радуйся, — меланхолично заметила Лихо. — Когда ещё такое будет?
— Да, — вклинился в разговор Книжник. — Четвёртый день без приключений.
— Ещё один страдалец, — вздохнула блондинка. — Ещё есть кто-нибудь?
— Да не в этом дело, — досадливо отмахнулся Алмаз. — Мы ведь уже привыкли, что всегда что-то вдребезги наворачивается, бах-бух-бряк какой-нибудь происходит. Лихо кого-нибудь в раскрут берет, Шатун морды плющит. А вдруг — тишина… На целые четверо суток. Стрёмно.
— А ты думаешь, что меня это никоим образом не колышет? — Блондинка саркастически посмотрела на стеклореза. — Вот так вот сижу, лелея в душе ростки пофигизма… Сама всё заметила и точно такого же мнения, как и ты. И что теперь? Предложения есть?
— Да я так, чтобы совсем не расслабляться, — пробубнил Алмаз. — А то ведь привыкнем ещё к таким шикарным условиям. Надо же — четыре дня. Даже в тех  Суровцах такого никогда не было. Раз в день хоть какая-нибудь развлекуха, да приползала… А тут — вообще как вымерло всё. Может, действительно? Ведь никто же не говорил, что перед финалом такого быть не должно. Если уж целые города курочит , то почему бы не случиться вот такой закавыке? Я голосую «за»! Кто «против»?
— Да никто не против, — сказал Книжник. — Поживём — увидим.
Он пребывал в довольно благодушном настроении, дважды посидев за рулём «Горыныча» и в совокупности проведя за ним примерно одну шестую из пройденного за последние четыре дня расстояния.
— Устами будущего министра образования — глаголет истина. — Лихо усмехнулась уголком рта. — И если меня не подводит память, то где-то здесь должна начинаться территория, имеющая многозначительное название «Зайти — не выйти». Так ведь, Книжник?
— Ага. Начинается.
— А если так, то, скорее всего, скучать не придётся. Посмотрим…
Время тащилось медленнее медленного, внедорожник катил, переваливаясь с боку на бок, как самый натуральный дракон, покидающий конкурс красоты. И клянущий себя за неумеренность, по причине которой летательные способности оказались временно утраченными.
Проехали Кошево, и через некоторое время заброшенная лента Транссиба, идущая параллельно дороге, убежала вправо, пропав из вида.
— Книжник, расскажи анекдот, что ли, — без особой настойчивости попросила Лихо. — А то засну сейчас, без вариантов. А женщина, засыпающая за рулём, — это пострашнее глупостей Алмаза, которые он имеет обыкновение озвучивать, пытаясь заставить меня трепетать перед его интеллектом…
Алмаз пробурчал что-то невнятное, засыпая на соседнем сиденье. Книжник задумался, выбирая анекдот посмешнее. Потом нерешительно кашлянул и предложил:
— А хочешь… я тебе стихи почитаю? Нормальные стихи.
— Сам музу насиловал? — заинтересовалась блондинка. — Или списал у кого-нибудь в небезуспешной попытке выдать за свои вирши? Колись, очкастый.
— Ну списал…
— Ай, правду сказал! — Лихо звонко щёлкнула пальцами. — Ладно, давай, охмуряй слабую женщину… Шедеврами мировой поэзии, посвящёнными ей одной — неповторимой и божественной…
Книжник кашлянул и начал читать:

…Вы слишком хороши для этих снов,
где плачут свечи с запахом лаванды,
где с виконтессами — патриции и гранды
на аметистовой террасе пьют вино…
И в дилижансе — с тройкою гнедых,
где ждёт поклонник в звании корнета,
знаток интриг, дуэлей и сонетов,
вас увлекут на Беспечальные пруды…
А здесь уклад — лиричен, мил и стар:
встречают лебеди, фламинго и павлины,
и фрейлин ветреность нужна гардемарину,
с паяцем в шахматы играет бакалавр…
И тут алхимик с трубадуром воспоют
коварный нрав субретки быстроглазой,
разбив на эфемерные алмазы
ладонями — фонтанную струю…

Ваш визави — галантен и кудряв,
вновь угощает монпансье и каламбуром,
шутливо выбранив адептов Эпикура,
забеспокоится — когда же там заря?..
А вы отыщете — пока ещё вакантный,
плющом закутанный беседочный причал,
и сокровенность, с придыханием шепча,
лицом уткнётесь прямо в аксельбанты…
А я опять побуду с тишиной
и вами — так счастливо спящей вкупе,
но ревновать, я точно знаю, — глупо,
вы слишком хороши для этих снов…

— Считай, что я растаяла, окончательно и бесповоротно. — На долю секунды лицо Лихо стало каким-то беззащитно-трогательным, мечтательным. — Но вместе с этим прошу учесть, что предыдущее высказывание не подразумевает выдачи никаких авансов с любовно-лирической составляющей.
— Аист летит, — вдруг сказал Книжник, пропустив мимо ушей последние слова блондинки. — Аист, настоящий… Они до Сдвига, насколько я знаю, в Тихолесье водились, но я их там ни разу не встречал. А чтобы здесь, на Западно-Сибирской равнине…
Большая птица, изредка взмахивая чёрно-белыми крыльями, величественно парила метрах в ста над землёй, отлично видимая на фоне ослепительно-бирюзового, с примесью легчайшей оранжевости, безоблачного неба.
— Картинка из прошлого. — Книжник завороженно смотрел вверх. — Как в Новгороде…
— Кто-то уже забыл, чем закончилась идиллическая размазня в Нижнем? — Шатун тоже смотрел в окно. — А то сейчас как начнёт понужать, да от души. Будет тебе романтика.
— Слышь, ты — вещий ворон, — Лихо покосилась через плечо. — Дай человеку душой расслабиться.
— Четыре дня уже расслабляемся, — вздохнул громила. — Мало, что ли?
Ему ничего не ответили. Аист грациозно парил над грешной землицей, смотрясь при этом почти чужеродным существом, которое оказалось здесь по какому-то недосмотру высших сил, надзирающих за этим искалеченным миром. Потом он взмахнул крыльями и направился в противоположную от движения «Горыныча» сторону. Книжник долго провожал его взглядом, пока тот не превратился в еле видную точку.
— Был бы я суеверным и впечатлительным, то решил бы, что небеса подали нам какой-то знак, — сказал Шатун. — Только знать бы ещё — какой? Может, книголюб расшифрует?
Сам расшифровывай! — неожиданно окрысился очкарик, неприязненно сверкнув глазами. — Лишь бы пёрнуть чего, не подумавши…
Громила озадаченно похлопал глазами и отвернулся к своему окну, решив не развивать тему. Алмаз уже дрых напропалую, нисколько не притворяясь, временами негромко всхрапывая. Лихо тоже промолчала, оставив каждого наедине со своими эмоциями.
Спустя километра три дорога улучшилась, превратившись из жутко разбитой колеи в колею, находящуюся в относительной целостности. Блондинка прибавила ходу, и внедорожник забултыхался в условиях повышенной проходимости. Въехал на горку…
— А это что за типажи топают? — Лихо подалась вперёд, всматриваясь в две фигуры, размеренным шагом двигающиеся посередине дороги, метрах в трёхстах от «Горыныча». — Хватить дрыхнуть, стеклорез. Эй, кому сказано…
Алмаз ещё только открывал сонные глаза, а его рука уже рефлекторно сцапала «дыродел».
— Я-то думал, тут что-то термоядерное стряслось. — Он разочарованно посмотрел на Лихо. — Ты теперь будешь каждый булыжник с обочины за пять вёрст объезжать?
— Ты, родной, — где? В Суровцах или в «Зайти — не выйти»? Ничего не запамятовал? Ась? — не слышу разборчивого ответа…
— Да ладно тебе! От вида двух совершенно нормального вида туристов аврал врубать… мать, ты не погорячилась? У них ни АГС-30 под мышкой, ни «Катюши» из штанов не торчит с самым вызывающим видом… Дуй мимо и всего-то проблем!
— Вот если бы у них в нагрудном кармане система залпового огня обреталась, я бы вела себя гораздо спокойнее. — Блондинка неотрывно следила за приближающейся парочкой. — А людишки, шастающие по мутной  территории, да с голыми ручонками, наводят на нехорошие подозрения. Или я неправа?
Алмаз ничего не ответил, сменив позу на более собранную, держа «калаш» под рукой. Книжник с Шатуном тоже подобрались, наблюдая каждый за своей стороной движения.
Идущие по дороге, до которых долетел звук работающего движка, обернулись. Переглянулись.
Один из них, невысокий пузанчик лет сорока двух-сорока пяти, в камуфляжных штанах и спортивной куртке, замахал руками. Изъявляя желание видеть остановившийся рядом с ним внедорожник. Лихо, сжав руль слегка побелевшими пальцами, гнала прямо, не думая тормозить. Объехать не получалось, куда, как говорилось в древнем анекдоте, было деться из этой колеи? Ей никогда не доводилось давить беззащитных людей… впрочем, и других тоже, но неуместное проявление человеколюбия сейчас было совсем не к месту.
Когда до «Горыныча» оставалось с десяток метров и находящиеся у него на пути люди отчётливо осознали, что в попутчики их брать никто не намерен, они отпрыгнули вправо, покидая колею и спасаясь от угрозы. Внедорожник промчался мимо. Лихо увидела, как губы пузана экспрессивно шевелятся — он явно не читал вслед проскочившему мимо транспорту стишата, тематикой которых было пожелание счастливой дороги. Второй экземпляр, вынужденный убраться с пути, — мужичок с донельзя незапоминающейся, тусклой внешностью, в которой проглядывали среднеазиатские черты, — ограничился коротким жестом, хлопнув себя ладонью по локтевому сгибу. Блондинка самую малость озадаченно моргнула, в последний момент заметив одну непонятную деталь. Кожа у обоих несостоявшихся автостопщиков была цвета самых безобидных облаков — желтовато-серой. Серого было больше, но и желтизна тоже присутствовала.
— Да пошёл ты… — чуточку обиженно озвучил увиденное в зеркале заднего вида Алмаз. — Лучше бы радовался, что живёхонек остался. Что за люди? — всегда чем-то недовольны.
— Видели? — спросила Лихо. — Какие-то они не такие… А вроде не косоглазые. Вылитое облако в штанах. Странно.
— Больные, наверное, — предположил Алмаз. — Новый вид мутации. Если есть «пешеходы», которых нельзя завалить с одного выстрела, то почему бы не появиться желтокожим гомо сапиенсам?
Обиженная в лучших чувствах парочка скрылась из виду, исчезнув за очередным поворотом. Спустя полкилометра дорога сильно сужалась, густой кустарник прилегал практически вплотную к трассе, почти задевая ветками бока «Горыныча». Можно сказать, что здесь была даже не дорога, а тропка. Но с явными следами жизнедеятельности.
— А кустики-то непростые, — вдруг сказал Книжник. — Герман рассказывал, что в этих краях они называются «Убей бессонницу». Замачиваешь лист в стакане кипятка и пьёшь. Вырубает на полсуток. Правда, потом побочные эффекты появляются, вроде стрельбы в ушах, или пальцы судорогой сводит. Хорошо хоть — ненадолго.
Листья кустарника были большими, округлой формы и с необычными как будто разлохмаченными краями. Шатун высунул руку в окно и ловко сорвал один из них.
— Интересная флора. — Алмаз полуобернулся и поглядел на добычу громилы. — Только на хрена он тебе? Тебя и так порой не добудиться…
Кусты по бокам внедорожника и впереди, на расстоянии метров тридцати, вдруг заколыхались. Лихо бросила жёсткий взгляд влево-вправо, но, кроме беспорядочного колыхания, ничего не было заметно. Спустя мгновение раздался тихий звук, как будто кто-то протяжно вдохнул и выдохнул. «Горыныч» оказался в плотном облаке зеленоватого тумана, возникшего как бы из ниоткуда. Зеленоватые клочья проникли в кабину, и Лихо поняла, что глаза наливаются свинцом и её неудержимо клонит в сон. Внедорожник вильнул, начиная катиться прямиком в заросли кустарника, и блондинка успела придавить тормоз прежде, чем свалиться в беспамятстве…

— Просыпаемся, просыпаемся… — Голос, вторгающийся в начинающее всплывать из вязкого омута сна сознание, был сюсюкающим, приторным. Книжник нехотя разлепил тяжеленные веки, мутным взглядом пытаясь увидеть обладателя слащавого тенора.
Температура в помещении — или где там он находился? — была не то чтобы совсем низкой, но ощутимо прохладной. Книжник попытался поёжиться, и до него немного замедленно начало доходить, что он пребывает в какой-то неправильной позе.
— Вот-вот, просыпаемся. — Голос продолжал разливать карамель и патоку. — Глазки открываем. Вкусняшка моя.
Очкарик окончательно открыл глаза. Очки немного кривовато сидели на переносице, левое стекло было чуть ниже, а правое, соответственно, чуть выше. Книжник начал оглядываться, пытаясь разобраться в нынешней ситуации.
Голос доносился слева. Книжник перевёл взгляд туда, одновременно пробуя пошевелить руками и ногами. Не получилось. Зато обнаружилось, что левая рука привязана к какой-то толстой перекладине, перпендикулярно телу. Судя по всему, правая находилась в точно такой же позиции. Ноги были основательно связаны вместе. Рот заткнут чем-то вроде куска жёсткой материи. Что за ахинея? Где он находится?
Книжник уставился влево помалу проясняющимся взглядом, а в душе уже крепли даже не смутные подозрения, а стойкое осознание чего-то ужасного.
Там стоял человек, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, одетый в сущие лохмотья. Субъект до крайности походил на хорька, страдающего сильной степенью истощения. Он нервно дёргался-переминался-приплясывал на одном месте, стоя перед до сих пор спящей Лихо. Привязанная к грубо сделанному железному кресту, она безвольно уронила голову на грудь.
Иногда человек нерешительно протягивал к ней руку и трогал. За плечо, за грудь, за бедра. И в этих жестах не было ни тени плотского влечения, а имелось что-то другое, непонятное Книжнику. После прикосновения он торопливо отдёргивал руку, словно совершил какой-то неблагопристойный поступок, и продолжал смотреть на блондинку, не отводя глаз. Потом всё повторялось.
Неподалёку от креста Лихо находилось что-то вроде тележки для медицинских инструментов, на которой были разложены разнокалиберные ножи, пара топориков, ножовка, ещё что-то непонятное.
В носу защекотало, и очкарик чихнул, не сумев сдержаться. Человек дёрнулся, вжимая голову в плечи, вскидывая руки вверх, будто защищаясь. Потом повернулся в сторону, откуда раздался звук, и встретился взглядом с Книжником.
— Есть, есть, — широко улыбнулся он, показав пеньки давно сгнивших зубов, и почему-то на цыпочках подскочил к очкарику. — Проснулся, да-да. Худой, но тоже вкусняшка…
Он вытянул вперёд руку, начав ощупывать Книжника, гораздо более деловито и без излишней стеснительности. При этом облизываясь и причмокивая. Кожа у него была какой-то запылённой; спустя мгновение очкарик понял, что это. Она была точно такая же, как у людей, повстречавшихся им на дороге. Желтовато-серого цвета.
— Пошёл на хер! — озверело замычал Книжник сквозь кляп. Он, конечно же, понимал, что его мычание будет насквозь неразборчивым, но терпеливо сносить это чёртово лапанье от какого-то явно невменяемого урода не было никаких сил. — Брысь, паскуда!
Несмотря на то, что он не рассчитывал на положительный результат своих усилий, человек отскочил, определённо остерегаясь. Для закрепления успеха очкарик попытался плюнуть в него, на мгновение забыв, что во рту находится кляп. Ничего не получилось, естественно…
Слева глухо застонала просыпающаяся Лихо, и человек вернулся к ней, снова начав переминаться с ноги на ногу, будто снедаемый каким-то внутренним нетерпением.
Книжник ошалело огляделся вокруг. Он и — как минимум — Лихо находились в просторном, где-то в двести квадратных метров, помещении — с облезлыми стенами и низким потолком. Алмаз и Шатун обнаружились чуть позади очкарика, привязанные точно так же, как и все остальные.
— Вкусняшка моя, — снова завёл свою пластинку владелец лохмотьев. — Я тебя…
Что он имел в виду, Книжник узнать не успел. Где-то сзади протяжно взвыли несмазанные петли, и послышался звук шагов. К ним приближались несколько человек, судя по частоте шагов — не меньше чем трое. Очкарик сжался от предчувствия скорых неприятностей.
— Пошёл на хер! — Предыдущее мычание Книжника воплотилось в чьём-то полновесном рыке у него за спиной, выданном нетерпеливым басом. — Какого ляда ты здесь торчишь?! А, Скелет?
Тощий задёргался, заметался, на его лице появилась гримаса полновесного испуга.
— Опять жрать хочет, сука. — Второй голос был глуховатым, и звучал он с нотками издевательской весёлости, которая не понравилась Книжнику гораздо больше лапанья гнилозубого. — Оставим Скелету скелет? И немного мясца на косточках.
— Опять шутишь, Фюрер. — Третий голос напоминал визжание циркулярной пилы, вгрызающейся в дерево. — Какие могут быть скелеты? Хватит убогого дразнить.
— Ну да, ну да… — Издевательская веселость в голосе Фюрера усилилась. — Какие могут быть скелеты, когда, как водится, всё порубим. Ручки — отдельно, бедрышки — отдельно. Мозги, да ещё и женские — деликатес, м-м-м-аа… Давно я не пробовал женского тела. Во всех смыслах, что характерно. А ты, Вертел?
— Какая разница? — Обладатель баса был уже за спиной Книжника. — Сегодня вспомним полузабытый вкус. А блондинка-то, похоже, натуральная…
От всего услышанного на голове у Книжника зашевелились волосы. Даже не потому, что прозвучавшие вещи были жуткими сами по себе. А потому, что обсуждались они всерьез,  буднично. Без малейшего намёка на шутку.
— Вот с блондиночки и начнём, — резюмировал Фюрер. — Потом здоровячка освежуем, ишь какой мясистый… А этих двоих — на потом, молодой вообще чуть поупитаннее Скелета, не знаю, стоит ли заморачиваться?
— Жрать захочешь — заморочишься. — Человек с циркуляркой вместо голосовых связок прошёл мимо Книжника и развернулся к нему лицом. Очкарик без промедления узнал его. Это был тот самый пузан, которого Лихо в бледном виде прокатила бы на решётке «Горыныча», если бы у того не хватило ловкости или времени отпрыгнуть в сторону. Через секунду к нему присоединились и остальные, которых оказалось не двое, а трое. Второй был спутником пузана, «тусклым», как окрестил его про себя Книжник. Третий — прихрамывающий на правую ногу бритый налысо крепыш, правое веко которого дёргалось с одинаковыми временными интервалами. Четвёртый — высоченный тип с глуповатым взглядом и глазами навыкате. И у всех был один и тот же цвет кожи. Желтовато-серый.
Скелет стоял на месте, не пытаясь что-либо сделать, и пучеглазый с ходу залепил ему затрещину. Так, что того смахнуло  с места, и он полетел кубарем, чувствительно приложившись головой об пол.
— Ну что же ты так? — Бритый налысо крепыш оказался Фюрером. Хотя Книжник не углядел в нём ни малейшего сходства с автором «Майн Кампф». — Вертел, Вертел… Скелет, конечно же — человечишка никудышный и безмозглый, но за то, что он, скорее всего, полапал эту кралю на предмет мясистости, такой плюхи будет многовато. И к тому же он мой родной брат. Но я бы с удовольствием затолкал его обратно туда, откуда он взялся. На хрена мне такие братья?
Вся компания зашлась в хохоте. Скелет поднимался с пола, левая бровь и нос были разбиты, но казалось, что тощий не ощущает боли.
— Вали отсюда! — распорядился Фюрер. — Скоро обедать будем. Ну?!
Губы тощего расплылись в плотоядной, счастливой улыбке, и он бросился прочь из помещения, скособочившись влево. Вертел проводил его пронзительным свистом, сунув два пальца в рот.
— Убогий… — неприязненно вздохнул Фюрер. — Брательничек.
— Смотри-ка, проснулся, — Пузан подошёл к Книжнику и потыкал его кулаком в рёбра. — Доходяга. Что же тебя не кормили-то совсем?
— Самсон, ты зачем им рты позатыкал? — вопросил Вертел. — Ты же знаешь, я люблю, когда эмоции бьют через край. Особенно когда грозить начинают. Забавно получается. Ты ему разделочным ножичком под кадык целишься, а он тебя стращать продолжает, наивный…
— Захочешь, вынешь кляпы. — Пузан-Самсон поморщился, отмахнувшись от высоченного Вертела. — Не надо докапываться до пустяков. Ты любишь, я не люблю. Вон, на того здоровенного, — сколько верёвок извели. Такой битюг, надо думать, нас всех одной левой расплющить может, дай только возможность.
— Обломается… Что, дурашка? — Фюрер протянул руку и похлопал Книжника по щеке. — До сих пор не врубился, к кому в гости попал? К очень и очень голодным людям. Мы добрые, только кушать хотим. Ну ты-то ещё поживёшь чуточку, не переживай…
Он подошёл к просыпающейся Лихо, и за ним переместилась остальная троица.
— Фюрер, дай я её оприходую! — Вертел нетерпеливо осклабился. — Немного гормонов вкуса не испортят. Такой экземплярчик грех на мой вертел не насадить…
— Да погоди ты, маньяк, — отмахнулся крепыш. — Я бы и сам не против баллоны слить. Получишь своё, не переживай. Дай я с женщиной духовно пообщаюсь, перед тем как насиловать. Может статься, ей не так обидно будет…
Кодла снова заржала. Фюрер неспешно помял грудь блондинки, погладил по бёдрам. Лихо издала мычание, в котором не было ни тени удовольствия.
— Что, лапочка? — подмигнул крепыш. — Тоже не прочухала, откуда что взялось? А хочешь — скажу? Должна же ты отойти в мир иной с удовлетворением. Любопытства и не только… Ну-ка, ну-ка, а это что у тебя там? Складной вибратор, что ли?
Он полез во внутренний карман блондинки и вытащил оттуда деактиватор. Озадаченно повертел его перед глазами, пытаясь понять, что это такое. Сунул его в карман широких штанов.
Книжник следил за всем этим краем глаза, безуспешно пытаясь освободиться. На него никто не обращал внимания: для стоящих напротив Лихо людей весь этот процесс был насквозь привычным, приевшимся…
— А скажу я тебе, что есть у «Убей бессонницу» одно недавно раскрытое свойство. Если рядом с ним разбрызгать обычный солевой раствор, в самых смешных дозах, получится вот такой туманчик, в который вы и влетели. — Фюрер продолжал свой монолог. — Вот Самсон случайно открыл. На радость нам всем. И соответственно — на огорчение всем остальным.
Он покровительственно похлопал пузана по плечу, и тот подбоченился, придав себе горделивый вид.
Всё бы это выглядело довольно комично, если, конечно, кошмары могут быть комичными. А это был самый настоящий кошмар, разве что пока без всех сопутствующих атрибутов, вроде обещанной расчленёнки.
— Что, сучка, далеко не уехала? — Самсон харкнул ей под ноги. — Я тебе лично глотку перехвачу, когда время придёт. Тварь белобрысая.
Он замолчал, повинуясь жесту крепыша, который, вне всякого сомнения, имел авторитет в этой кодле.
— А как вспомню… — Фюрер ностальгически закатил глаза к потолку. — Раньше чего только не было в поисках пропитания. Стрельба, засады, прочие несуразности… А сейчас пара человек в кустиках с нехитрым инвентарём — и полный ажур. Никаких тебе накладок и непредвиденных обстоятельств, вроде ручного гранатомёта у ветхих с виду проезжающих. А уж какое пошлое название придумали-то! — Веко крепыша задёргалось вдвое чаще. — «Зайти — не выйти». Это у кого же, хотелось бы знать, такая убогая фантазия? У нас все заходят и выходят тоже. Выход, правда, на редкость однообразный, но это тут уж без права выбора. Как мать-природа распорядилась, так тому и быть.
Четвёрка снова зашлась в приступе хохота, на этот раз — довольно продолжительном.
— Да не дёргайся ты! — Отсмеявшись, Фюрер подошёл к Лихо вплотную. — Басмач у нас мастер узлы вязать, у него ещё никто не выскальзывал. А вот расслабиться — советую. Удовольствие получать всё же придётся… Мы ребята незамысловатые, хотя и людоеды. Человечинку уважаем. Хотя мы много чего кушаем, но вот предпочтение отдаётся тому мясцу, которое умеет складывать два и два и обычно норовит доказать, что от него у нас непременно случится несварение желудка. Чего как-то не случалось: вот такое расхождение теории и практики… Но и с женщинами во всех смыслах общаться не брезгуем, мужское начало требует.
Он начал расстёгивать на блондинке штаны, насвистывая какую-то мелодию и с ублюдочной насмешечкой глядя ей прямо в лицо.
— Басмач — полезный член общества, — сообщил он, стягивая с Лихо штаны и развязывая одну верёвку. — Привязывает каждую ногу по отдельности. Удобно. Одну отвязал — и пользуйся без проблем. Вот сейчас ты и поймёшь все плюсы этого метода. Ах, как я тебя трахать буду, ты даже не представляешь… Сука, мразь!
Он яростно ударил Лихо по щеке, наотмашь. Добродушный балагур куда-то пропал, и вместо него появилась опасная тварь, наслаждающаяся своей властью над беспомощной жертвой.
Ударил ещё раз и ещё. Голова блондинки моталась из стороны в сторону. Кровь из разбитого носа закапала на грязный пол, покрытый, как только сейчас заметил очкарик, тёмными разводами, похожими на высохшую кровь.
Сзади кто-то яростно замычал, скорее всего Шатун, но желанного звука ломающегося креста очкарик так и не услышал. Громила был очень силён, но он не был суперменом, способным сделать что-то выходящее за рамки его возможностей. Оставалось только покориться судьбе и ждать, что же будет дальше. Хотя почти стопроцентный расклад уже был обрисован, и надеяться на чудо…
Сзади, со стороны входа в помещение, раздался высокий крик, наполненный непередаваемым ужасом, как будто с кого-то заживо сдирали кожу. Фюрер замер в нелепой позе с наполовину снятыми собственными штанами. Остальные быстро переглянулись, на физиономиях было отображено самое натуральное недоумение, пока ещё не успевшее смениться страхом. Вертел с Басмачом бросились к выходу; долговязый на ходу начал вытаскивать торчащий сзади за поясом «Глок».
В ноздри Книжника резко ударил какой-то незнакомый запах, пряный, устойчивый. Первый крик поперхнулся, сопровождаясь каким-то непонятным влажным треском. Запах усиливался, становясь почти невыносимым…
Очкарик замер, боясь пошевелиться. Сзади заорали в два голоса, и Книжник с самыми смешанными чувствами узнал в них голоса Вертела и Басмача. Фюрер, выставив вперёд ладони и уронив штаны вниз, попятился. Упал, запутавшись в одежде, и пополз к дальней стене, отчаянно подвывая. Опасная тварь исчезла, и теперь на его лице красовалось выражение, какое бывает у человека, узревшего нечто выходящее за пределы его понимания. И с небрежно наляпанной на этом самом явлении бирочкой «Скорая смерть». Страшная смерть.
Самсон тоже заорал и бросился бежать куда-то в сторону сломя голову, заполошно размахивая руками. За спиной Книжника послышался выворачивающий желудок наизнанку звук. Никогда не слышанный ранее. Крики Вертела с Басмачом смолкли, сменившись тем же характерным треском, зато заверещал пузан, пропавший из поля зрения очкарика.
Фюрер пока был целёхонек, он старался ползти как можно быстрее, чтобы разорвать расстояние с чем-то пока ещё невидимым Книжнику, но жутко напугавшим людоеда. Упёрся в стенку и с расширившимися от ужаса глазами пополз вдоль неё, в самый дальний угол.
Книжник дышал через раз, страстно желая оказаться подальше отсюда или хотя бы слиться воедино с крестом, к которому был привязан.
Через несколько секунд крепыш, забившийся в угол, взвыл нечеловеческим голосом. Очкарик, неотрывно наблюдающий за всем происходящим, уловил еле заметное колебание воздуха, принявшего какие-то невнятные очертания, приближающееся к Фюреру. Безусловно, у воздуха не может быть очертаний, а для колебания,  ощущаемого не кожей, а глазом, в помещении была недостаточно высокая температура. Но к замеченному явлению подходило именно такое определение, и ничего другого в голову Книжника не лезло, хоть ты тресни… А может быть, это просто был оптический обман вследствие перекосившихся на носу очков и всего пережитого в последние несколько минут. Но он мог поклясться, что заметил что-то прозрачно-расплывчатое, скользнувшее в сторону ошалевшего от ужаса крепыша.
Фюрер тоненько, затравленно взвизгнул. Даже с разделявшего их расстояния Книжнику было хорошо видно, что взгляд у крепыша был поплывший,  потерявший всякую разумность.
Через несколько мгновений раззявленный в визге рот Фюрера покрылся сеточкой кровоточащих трещин, убегающих от губ к носу, щекам, подбородку. Ещё через очень недолгий промежуток времени, за который сердце успевает стукнуть ровно один раз, вся кожа на лице крепыша лопнула с тем самым треском, обнажив голое мясо.
Одежда на теле людоеда исчезала, словно её щедро окатили кислотой, растворялась прямо на глазах. Грудь, живот, пах, ноги — всё покрывалось паутиной красных трещин. На полу мелко трепыхалось нечто, уже нисколько не походившее на человека, — окровавленный кусман плоти, биомасса…
А потом разнёсся тот самый тошнотворный звук. Людоеда вмяло  в пол и стало расплющивать, превращая в багровую слизь, неравномерным широким мазком распределяемую по поверхности. Не осталось ни костей, ни кусочков плоти — только слизь, багровая субстанция. Пока ещё тёплая, влажная и, как снова померещилось Книжнику, шевелящаяся…
Над тем, что ещё с полминуты назад было людоедом по кличке Фюрер, вдруг медленно начал вспухать, наливаясь ярко-алым свечением, приплюснутый пузырь диаметром метров в пять-шесть, проявляясь из воздуха, из ниоткуда. Книжник испугался, что край пузыря достанет до них и случится что-то непоправимое. Но явление стало подрагивать, а его основание — как бы «скатываться» кверху, пропадать из виду…
Запах всё так же стоял в помещении, но дышалось уже чуть легче. Книжник по-прежнему старался выглядеть естественным продолжением креста, боясь, что это была только разминка. И сейчас неведомая сила, раскатывающая людей даже не в лепёшку, вернётся.
Но время шло, и ничего не происходило. Очкарик робко посмотрел в сторону Лихо, пребывавшей в беспамятстве от побоев Фюрера. Голова блондинки безвольно лежала на груди, которая, к безмерной радости Книжника, равномерно двигалась в такт дыханию.
Книжник вздохнул и начал делать первые попытки к освобождению. После нескольких минут усердного пыхтения носом и яростного напряжения ручных и ножных мускулов он сдался. Не Гарри Гудини, в самом-то деле… Надежда оставалась только на Шатуна, который, может быть, сумеет что-то предпринять. Но фразочка, оброненная Самсоном по поводу количества веревок, потраченных на укрощение громилы, сводила все надежды к цифири, имеющей приятную овальную форму.
Сбоку донеслось негромкое мычание: Лихо несильно мотала головой, приходя в себя. Голая нога, штанина с которой была снята прямо через ботинок, напряглась, словно ища опору.
Очкарик с упоением замычал, привлекая к себе внимание. Блондинка повернула голову в его сторону, явив обзору запачканное кровью лицо. Упоительное мычание Книжника сменилось сожалеющим.
Лихо обвела взглядом помещение. Продолговатый мазок того самого цвета, который не оставлял сомнений по поводу того, из чего этот мазок, собственно, и был сотворён, задержал её взгляд совсем ненадолго. Она снова повернулась к Книжнику, и тот пару раз дёрнулся, показывая, что ему никак не совладать с путами.
«Бац!» — Лихо звучно приложила каблуком ботинка, надетого на свободную ногу, по основанию креста, и из носка выскочил узкий стальной язык длиною сантиметров в пять. Опустив голову, блондинка принялась аккуратно кромсать верёвки, которыми была привязана вторая нога.
Спустя минуту конечность была свободна. Повиснув на руках, Лихо продемонстрировала неплохие акробатические навыки, начав чиркать лезвием по оставшимся верёвкам. С шестой попытки правая рука стала свободной. Книжник восторженно мычал, наблюдая за этой акробатикой.
Через пару минут Лихо была полностью свободна. Вытащила изо рта кляп и принялась натягивать штаны, которые в процессе перерезания верёвок оказались безнадёжно покромсанными спереди и немного — с левого бока.
— Штанам не терпелось последовать по стопам куртки, — философски заключила Лихо, оценивая новый фасон. — Печально, но факт. Да не дёргайся ты, иду уже…
Последняя фраза адресовалась Книжнику. Но сначала она подошла к тому, что осталось от Фюрера, и, наклонившись, двумя пальцами подняла деактиватор, лежащий с самого края. Протёрла его грязной тряпкой, найденной на тележке, которой, по всей видимости, чистили побывавшие в работе инструменты. Вернулась к Книжнику.
Орудуя ботинком, Лихо в полминуты освободила очкарика, и он с трудом сдержался, чтобы не броситься ей на шею.
Лихо направилась к Шатуну, озадаченно примеряясь к целому сонму верёвок. Фюрер не соврал: вязали громилу действительно вдохновенно и с большой оглядочкой на вероятные сложности. А их Шатун мог бы открыть целый контейнер, начав раздачу, в которой не было бы места скаредности.
Книжник сгрёб с тележки первый попавшийся под руку инструмент, направился к Алмазу и принялся кромсать верёвки с законченной ненавистью, как будто это были не верёвки, а Фюрер со сподвижничками.
— Изготовление дверных ковриков для ада, извольте видеть. — Алмаз был бледен, но не торопился сгибаться пополам и похабно пародировать Ниагару с помощью содержимого своего желудка. — У меня штанина не хлюпает сзади? Если и так, то нисколько не стыдно…
— Хорош юморить! — Лихо махнула ботинком, подзывая их с очкариком. — Давайте эту улучшенную копию гордиева узла как-то разрубать. Ушатаюсь в одиночку-то…
— Это же просто копия с замуринских зарисовок, — сказал Шатун спустя пять минут, освобождаясь от последних пут. — И запашок аналогичный. Не находишь, стеклорез? Или воспоминания несколько поблёкли?
— Такое не блёкнет. — Алмаза явственно передёрнуло. — А уж после сегодняшнего просмотра во всех подробностях процесса — точно никогда не забуду… Деактиватор не пострадал?
— Не должен. Я, конечно же, не знаю, на сколько атмосфер выдавала эта диковина, размазавшая Фюрера по бетону, но, насколько помню — наша последняя надежда рассчитана на колоссальные нагрузки. Ладно! Минута, отведённая на простые человеческие слабости, истекла. — Лихо привычно взяла командование в свои руки. — Есть такое насквозь идиотское предложение — выбираться отсюда. Кто со мной?
Они покинули помещение, двигаясь очень осторожно. Никому не хотелось отправляться в небытие, причём очень болезненным способом.
— Почему нас-то не тронуло? — Шатун шёл чуть впереди Лихо, готовый сокрушать, плющить и дербанить пополам и вдребезги. — Побрезговало? Или пожалело?
— Если бы я знала, — Блондинка пожала плечами, выразив лицом крайнюю степень озадаченности. — Может быть, потому, что мы не двигались. Может быть, потому, что молчали. Не знаю. Но кому от этого хуже?
— Никому, собственно, — буркнул идущий сзади Алмаз, ощущающий себя практически голым без чего-либо огнестрельного. У него даже выгребли из карманов всё метательное оружие, подчистую. Пара ножей, прихваченных со столика-тележки, настроения почти что не подняли.
— Куда наше добро дели, узнать бы. — Шатун обошёл стороной ещё два находящихся на расстоянии вытянутой руки друг от друга мазка. — Да только, как я вижу, не у кого. Щепетильно прошлась аномалия по людоедскому шалману, без халтуры. Я бы лучше не смог, признаю безо всякого смущения. Придётся самим искать…
— Найдём, — сказала Лихо. — Вряд ли его стали прятать, каким-то неведомым чувством поняв, что нам сегодня сфартит и мы пришкандыбаем требовать своё имущество обратно на бочку. Они, хоть и людоеды, но ведь не провидцы же. Иначе знали бы, что стрясётся полный абзац…
— Вот тебе и — «Зайти — не выйти», — с какой-то непонятной обидой высказался идущий за блондинкой Книжник. — Я-то думал, что здесь что-то загадочное, непознанное…
— А обернулось — вон оно как. — Лихо повернула за угол, следуя за Шатуном. — Вместо полноценного оргазма для фантазий Книжника имелась лишь кучка любителей человечинки. Расстроишься тут…
— Если бы не эти странствующие прессы — висели бы мы сейчас грустными тушками с распоротыми брюшками. — Алмаз со злостью плюнул прямо в центр очередного мазка, мимо которого они проходили. — И ничего бы мы не сделали… Вот уж не думал, что так всё повернётся.
— И я останусь без штанов, — усмехнулась блондинка. — А если честно, то мы сейчас должны Фюреру в ножки кланяться. Если бы не его спермотоксикоз, торчали бы мы на своих крестах. До полного апогея Сдвига. Или, разве что, кто-нибудь из обитателей этой милой людоедской общины вернулся из краёв, не охваченных визитом безымянной аномалии. И схарчил нас на поминках по почившим в бозе соратничкам.
— А откуда у тебя заточка в ботинке? — спросил Шатун. — Наждак подсобил? Да Наждак, больше некому…
— Ну он, — не стала отпираться Лихо. — В конце концов, не гаубицу же он мне между плавающими рёбрами вставить предложил. Вполне практичный вариант. Если бы сегодня этого не оказалось — дальнейшее развитие событий предсказать было бы сложно. Ну завалила бы я этих энтузиастов мясного меню своими страстными взглядами, а дальше что? Полежали бы, очнулись — и финиш…
Они подошли к высокой двустворчатой двери, одна из створок которой была чуть-чуть приоткрыта. На полу, прямо перед выходом, находились сразу два мазка, наполовину наслоившихся один на другой. Ни обойти, ни перепрыгнуть было нельзя.
— Никто меня на ручках перенести не желает? — Шатун невесело оглянулся на друзей. — А то как-то не вдохновляет меня это хождение по мукам. Пусть даже чужим и уже завершившимся.
Желающих, как легко можно было догадаться, не нашлось.
— Вот тебе и дружеское плечо в трудную минуту. — Громила вздохнул и, явно преодолевая себя, сделал шаг вперёд. — Лишь бы не навернуться в полный рост: сдаётся мне, что банно-прачечные процедуры разводить некогда будет…
Он прошёл к дверям, ступая как будто по стеклянной ниточке, натянутой над котлованом, до упора заполненным изголодавшимися до полного озверения «гейшами». Под ногами у него мерзковато почавкивало и похлюпывало. Книжник утробно ёкнул горлом и зажал рот ладонью.
Шатун добрался до дверей и просунул голову в имеющуюся щель. Потом, не оборачиваясь, махнул рукой и, открыв дверь до конца, пошёл дальше.
— Прошу на выход. — Лихо с каким-то фатализмом оглядела цепочку следов громилы, расположившихся поперёк субстанции,  и зашагала прямо по ним. При сорок восьмом размере ноги Шатуна это можно было сделать без излишнего напряжения.
— Давай. — Алмаз подтолкнул Книжника. — Я последний. Не тяни, пошёл…
Очкарик глубоко вдохнул и походкой деревянного истуканчика с негнущимися ножками проследовал по уже проложенному маршруту, исхитрившись не расстаться с содержимым желудка. Последний метр препятствия  Книжник, у которого всё же сдали нервы, преодолел неуклюжим прыжком. Выскочил на незапачканное пространство и припустил за уходящими друзьями.
Алмаз прошлёпал по мазку буднично, как будто под ногами была надоевшая до икоты, хлюпающая после дождя грунтовка, а не доведённая до непотребного состояния человеческая плоть. Чувства постепенно притуплялись, черствели. А что, прикажете — рухнуть на колени и рыдать, как впечатлительная воспитанница академии хороших манер? Ага, сейчас…
Проход сузился, лестница пошла вверх. Шатун топал вперёд как заведённый, самую малость не закупоривая своими габаритами расстояние от стенки до стенки. Впереди замаячила открытая настежь дверь, перед которой, к большому облегчения громилы, не виднелось ничего, напоминающего кровавую размазню.
— Что-то похожее и я предполагала. — Выбравшись на волю, Лихо огляделась вокруг. — Бывшая военная база. Хорошее гнёздышко продолжатели идей Чикатило и Суклетина себе свили. Напалмом бы расчухать, до полной невменяемости…
— Да тут уже и без напалма все точки расставлены. — Алмаз показал в сторону — туда, где на земле виднелись рытвины, заполненные одним и тем же содержимым. — Куда уж результативней-то…
— «Горыныч»! — Озирающийся вокруг Книжник обрадованно ткнул пальцем влево. — Вон там!
В широко распахнутых воротах, на которых кое-где ещё сохранились следы пятнистой раскраски, виднелся капот внедорожника.
— Пошли. — Лихо первая направилась к гаражу. — Я очень надеюсь, что в салоне никого не было, когда началась вся эта беспощадная проверка на прочность организма. Иначе будет не то чтобы совсем грустно, но совсем негигиенично…
«Горыныч» был цел. Возле него обнаружился один-единственный мазок, наглядно показывающий, что кто-то вертелся рядом, но сесть в машину не успел. Или успел вовремя вылезти. Естественно, «вовремя» для четвёрки, а не для него самого. Ещё в гараже находилось семь отечественных и импортных внедорожников, в различной степени раздолбанности.
Рюкзаков в салоне «Горыныча» не было. Шатун с Алмазом прочувствованно поведали в пустоту, что они думают о племени мародёров, ещё минут двадцать назад обитавшем в этих пенатах. Лихо промолчала, Книжник вздохнул так тяжко, будто лично он, подчиняясь приказам персонажей, создавших легенду под названием «Зайти — не выйти», таскал эти рюкзаки в их закрома.
— Что делать будем? — Алмаз поиграл зажатым в правой руке ножичком. — Линяем или…
— Ищем, — сказала блондинка. — Я думаю, что время есть. И вряд ли наш скарб стали ныкать куда-нибудь в непролазные кущи. Ищем оружейку или что-то вроде. Шатун с Книжником, я с Алмазом. Встречаемся здесь где-то через полчаса. Шатун — туда, туда и туда. Нам всё остальное. Если найдёте ещё что-нибудь интересное — тащите. Надо же как-то моральный ущерб компенсировать…
— Не учи экспроприировать, — проворчал громила. — Хотя, если вдуматься, экспроприацией тут и не пахнет. Нет у здешнего барахла больше хозяев — а это совсем другой коленкор.
Пары отправились по указанным объектам. Повезло Шатуну и Книжнику. Буквально спустя пятнадцать минут после начала поисков. Обратно вернулось всё, включая «плескалку», тесаки Шатуна, «потрошитель» Лихо и сюрикены Алмаза.
— Горючку сливайте. — Лихо первая ухватила канистру и направилась к стоящей неподалёку некогда распутно-алой «Мазде Минаги», которая теперь находилась в плачевном состоянии. — У нас как раз голяк намечался, только-только до Кемерово…
— Я там пару стволов наковырял, — сообщил громила, прихватывая сразу две канистры. — Честно говоря, глаз особо и положить-то не на что. Куда там до суровцевского арсенала…
Спустя полчаса «Горыныч» благополучно мчался по единственной дороге, ведущей от военной базы. Алмаз держал «дыродел» поближе, не без основания полагая, что на момент локального разгула «давилки», как окрестил неизвестную аномалию Книжник, в людоедской общине присутствовали не все члены коллектива. И вероятность напороться на возвращающиеся в родную обитель остатки войска каннибальского была далеко не иллюзорной.
— Теперь понятно, почему Герман дважды умудрялся проскочить эту территорию, не попав на зуб к этим желтокожим гурманам, — сказала блондинка. — Ему самым банальным макаром везло. Ну нет другого объяснения. Не думать же, что они были лучшими корешами Знатока, всегда оставляющими ему самые лакомые кусочки?
— Это вряд ли…
Внедорожник вернулся на трассу «М53», с которой их так нелюбезно сдёрнули, применив не самую хитроспиральную уловку. После обсуждения вероятности того, что судьба целого мира могла незатейливо похериться в кармане у заурядного людоеда, который и знать не знал, на что раскрыл рот, желание разговаривать пропало напрочь. Дальше ехали в полнейшем молчании, которое с некоторой натяжкой можно даже было назвать траурным.
Прошло чуть больше часа. Молчание продолжалось, если, конечно, не считать благополучно похороненного под грузом всеобщего пофигизма вялого предложения Книжника черкануть где-нибудь победную надпись «„Зайти — не выйти“ больше нет!», признавая этим самым условную полезность некоторых аномалий, появившихся в последнее время.
— Интересно, когда всё кончится, вся сдвиговая шваль пропадёт сразу? Или нет? — Очкарик сделал последнюю попытку расшевелить спутников. — Как думаете?
— А хрен его знает… Доехать бы, — ответил Алмаз. — Меня больше беспокоит, сколько ещё того отребья встретится, пока из пункта С. в пункт У. прикултыхаем. Даже не сколько, а степень их хитрозадости… А ведь такие есть, и остаётся только надеяться, что подобная встреча состоится очень не скоро. Лучше бы — не в этой жизни.

Глава шестнадцатая

— Ну что, бздите помаленьку? — Лихо как минимум в десятый раз за последний час оглянулась на спутников. — Да не стесняйтесь вы, я сама крайне далека от душевного равновесия. Хоть и выгляжу крутой и несгибаемой.
— Да кто не бздит-то… — Алмаз держал скорость не больше сорока километров, до рези в глазах профильтровывая прилегающую к дороге местность, готовый среагировать на абсолютно любое оживление. — Разумная реакция организма на чужеродные тела… Особенно если заранее знать, что эти самые тела до плавников и рожек вооружены далеко не прадедовскими берданками.
До Красноярска было уже недалеко. Бдительность следовало поднять на небывалую высоту, потому что лежащий впереди город был, пожалуй, самым неоднозначным испытанием, выпадавшим четвёрке за последние пару недель.
В Кемерово, во время неторопливого перекуса в относительно приличной забегаловке, к ним подсел искательно улыбающийся, побитый фортуной индивидуум. Пообещавший за скромный обед поделиться всем, что он знает об оставшемся отрезке пути от Кемерово до столицы Бурятии.
Чуть поразмыслив, Лихо согласилась. Разумеется, предупредив о последствиях за дачу ложных показаний. Субъект попался словоохотливый, наговоривший много ненужного, но не сбрехавший ничего. Неясные слухи о городе мутантов, каковым стал Красноярск, получили прямое и однозначное подтверждение. И что самое унылое — его было не миновать по причине изменений рельефа местности, сделавших объездную дорогу совершенно не приспособленной даже для «Горыныча».
Правда, по заверениям торговца информацией, можно было проехать прямо через Красноярск, соблюдая несложные правила, установленные тамошним правящим режимом. Естественно, не бесплатно. Плата была самой разнообразной: от нескольких дней грязных работ в черте города до банального взноса в фонд Красноярска — в виде оружия и продуктов питания.
После небольшой полемики было принято единогласное решение — ехать через город. Оставшегося оружия должно было с лихвой хватить, чтобы оплатить проезд. Ну в самом-то деле, не тащиться же буреломами на своих двоих от Красноярска до точки назначения?
Путешествие из Кемерево в «Мутантоград», как назвал его Книжник, было омрачено стычкой, в которой участвовало несколько десятков всевозможного зверья  и восемь организмов, оказавшихся бродячим криминальным сообществом. Принадлежность восьми рыл к ордену джентльменов удачи выяснилась позже, после того как разномастных тварей обоюдными усилиями положили всех, без остатка. Разбойный люд очухался и начал выдвигать претензии, суть которых состояла в том, что оружие, внедорожник и Лихо должны остаться с ними. А Шатун, Книжник и Алмаз могут удаляться в любом направлении. Иначе возникнут сложности, несовместимые с жизнью.
Сложности действительно возникли. Спустя две минуты после озвучивания претензий сборище бродящих варнаков прекратило своё существование.
Дальнейший путь прошёл без коллизий, но сопровождался нервным напряжением, нарастающим по мере приближения к Красноярску. Сейчас оно достигало своего пика.
Прошло уже с четверть часа после того, как они увидели стоящие по обе стороны дороги щиты с надписью о том, что любая немотивированная агрессия будет подавляться незамедлительно. Вопрос о том, кто будет отличать немотивированную агрессию от мотивированной, если таковая действительно произойдёт, оставался открытым.
Дорога была вполне пристойной, и можно было бы гнать и гнать, но следующая за предупреждением об агрессии надпись оповещала о том, что чрезмерно высокая скорость передвижения по окружающей местности может быть одним из признаков этой самой агрессии. Поэтому, во избежание ненужных эксцессов, следует соблюдать разумный скоростной режим. Рамки «разумного» уточнены не были, и Алмаз по наитию ограничился тем, что не давал стрелке спидометра перескакивать метку «40».
— А щас как шмальнут по нам из кустов чем-нибудь внушительным. — Книжник поправил очечки. — Вот смеху-то будет.
Шатун посмотрел на него взглядом, находящимся в одной весовой категории с «Горынычем». Очкарик стушевался и уставился в окно, делая вид, что не замечает психологической атаки.
— Угу, обхохочемся… — пробормотала блондинка. — Если начистоту — то не исключаю подобного развития событий. Сидит внутри какое-то неуютство,  ещё со вчерашнего вечера. Накручивает, подлое, наверчивает…
— Ещё чем порадуешь? — Алмаз угрюмо поджал губы. — Давай, не скромничай…
— А что — мало?
— Да как бы вам сказать, чтобы не слишком ввести в заблуждение…
— Так и скажи. Что, в мои нежные ушки никогда не залетали кристально чистые и на редкость витиеватые матюги, изречённые тобой в минуты сложного душевного состояния?
— Да не будут стрелять. — Шатун погладил уже почти сформировавшуюся бороду. — «Горыныч» у нас — вещица почти эксклюзивная. Если что и заварится с целью наш транспорт отжать в свою пользу — то, скорее всего, будут сначала нас вытряхивать. А при таком раскладе всегда есть шансец потрепыхаться…
— Некоторая логика имеется, — признала Лихо. — Только не забывайте, что мы с вами даже не в Челябинске, тут обычная человеческая логика может забуксовать со страшной силой. Что бы там ни говорили про дисциплину в рядах обитателей «мутантограда», у меня в первую очередь перед глазами Герман возникает — доходчиво так. Так что надо быть готовыми ко всему. 
— А вот и первые представители местной цивилизации. — Алмаз сбросил скорость до двадцати пяти. — Так и корёжит меня палец об спусковой крючок почесать. Красавцы, ебулдыцкий шапокляк…
С правой стороны, вдалеке, виднелись силуэты самолётов и приземистое, длинное серо-голубое строение — по всей видимости, аэропорт. Само собой разумеется, не подающий никаких признаков жизнедеятельности. А блокпост, расположившийся поперёк дороги, метрах в двухстах от внедорожника, напротив — жизнью бурлил.
— Человек десять-двенадцать… — Алмаз намётанным глазом пробежался по блокпосту, на котором заметили их появление. — Если бы не особые жизненные обстоятельства, порезвились бы мы с Шатуном всласть. Что такое для нас — десяток порченых?  — разминка, бля…
— Я надеюсь, что все всё поняли. — Лихо ещё раз оглядела друзей. — Ведём себя так, как будто перед нами Глыба, а мы — провинившиеся на всю задницу. Киваем, соглашаемся, резких движений не делаем. Даём всё, что потребуют. В разумных рамках, разумеется. Если вдруг аппетиты у наших новых знакомых вылезут за все мыслимые пределы, то начинаем, как заметил стеклорез, резвиться. И сваливаем. Все усвоили? Книжник, не слышу…
— Если начнутся танцы  — падаю под «Горыныча» и прикидываюсь невидимкой, — пробубнил очкарик. — И не вылезаю, пока не пригласят.
— Годится. Ладно, говорить буду я. — Блондинка глубоко вдохнула и выдохнула. — Остальные разевают рот, только когда их попросят. Всё, мальчики, ни пуха ни пера…
— К чёрту.
Алмаз сбросил скорость километров до десяти, и «Горыныч» подкатился к блокпосту, от которого в сторону внедорожника уже направилось четверо типов. По наблюдению Лихо, держащих оружие довольно умело и не похожих на безалаберных раздолбаев. Что, конечно же, не помешало бы Шатуну со стеклорезом устроить им веселуху под названием «Мы с Алмазом ходим парой, всех замочим без базара». На лицах блокпостовцев блондинка не заметила почти никаких эмоций — для них это уже стало рутиной, повседневностью. Что немного радовало: потому что люди, которые идут убивать, всё-таки ведут себя капельку иначе,  будь ты хоть трижды профессиональным глоткорезом, «зажмурившим» не одну сотню прямоходящих…
Проезд через блокпост был со знанием дела перегорожен чем-то вроде противотанковых ежей, и Лихо всерьёз сомневалась, что их удалось бы преодолеть одним разухабистым налётом. По обочинам, перпендикулярно дороге, виднелись дорожные шипы, растянутые метров по двадцать в каждую сторону: на случай, если какой-нибудь ухарь захочет прогарцевать в объезд блокпоста, пренебрегая буквой закона, действующего на этой территории. Ещё дальше, метров на пятьдесят в обе стороны, дорога была попросту перекопана до полной непреодолимости.
— Славненько обустроились, — мрачно оценил Алмаз. — Андреич бы наверняка похвалил. А нас — нахлобучил.
Один из подходящих выставил руку вперёд, приказывая затормозить. Алмаз повиновался и сам замер с индифферентным видом.
Четвёрка рассредоточилась в нескольких шагах от внедорожника довольно грамотно, чтобы можно было контролировать всех, кто находится в машине, не мешая друг другу.
— Куда путь держим? — Амбалистый персонаж, у которого вместо левого уха имелся какой-то пульсирующий синеватый нарыв, заговорил, растягивая слова: — Или заблудились?
— В Улан-Удэ, — Лихо ответила предельно скупо, придерживаясь изначально выбранной линии поведения, невольно скосив глаза на предплечья амбалистого. Рукава куртки нарочно были закатаны до локтя, и сразу бросалось в глаза, что предплечья изъедены мелкими, частыми язвочками с ярко-оранжевыми краями.
— Понятно… — Во взгляде мутанта не появилось ни малейшего интереса. — Вам разъяснить, куда вы приехали, или обойдёмся? Предупреждаю сразу — здесь командуем мы, и никакие жалобы не принимаются. А то может оказаться так, что и жаловаться будет некому. Были прецедентики…
Пара его коллег ухмыльнулась слегка,  но сидящей в машине четвёрке без излишних разъяснений стало понятно, с каким итогом завершились эти самые прецеденты.
— В общих чертах знаем. — Блондинка смотрела на собеседника, не дрогнув лицом. — Если есть какие-то там щепетильные  особенности — скажите. А так — мы задерживаться не намерены. Платой за проезд располагаем.
— Это радует, — скучно сказал амбал. — В общих чертах объясняю, если вдруг чего не знаете. Это наш город. Здесь — вы никто. Существа, которым разрешили въехать с одного конца и добраться до другого. Без малейшего проявления неуважения к обитателям здешних мест. Соблюдайте это простое правило, и вас тоже никто не тронет. Если что-то будет не так — пеняйте на себя.
— Мы поняли, — кротко ответила Лихо. — Ещё что-то?
— Если вдруг получится так, что вам придётся задержаться в нашем городе на больший срок, чем нужен для проезда через него, — вы должны поставить об этом в известность любого, кто имеет вот такую повязку.
Он показал на свой бицепс, перехваченный неширокой лентой из плотной материи чёрного цвета с изображением восходящего солнца, только лучами вниз.
— Если вы проигнорируете наши правила, то к вам будут применены меры воздействия, — дополнил амбалистый. — Так что советую не пренебрегать моими инструкциями.
— Спасибо, к сведению приняли. Ещё что-то?
— Если вам вдруг захочется что-то приобрести в нашем городе, то предупреждаю сразу — для людей  цены будут в три раза выше. Абсолютно на всё. И опять же — не вздумайте проявлять какие-либо эмоции по этому поводу. Выводы, сделанные из этого, будут не в вашу пользу.
— Понятно.
— Тогда держите. — Одноухий протянул блондинке кусочек пластика, крайне смахивающий на обычный жетон, вроде тех, что когда-то выдавали в гардеробах. На кусочке было точно такое же изображение, как и на повязке мутанта. — Предъявите его на следующем посту. Там и заплатите за проезд. Вернёте его, когда будете выезжать из города. Советую не терять, иначе будут штрафные санкции. Это ваш пропуск — на въезд и на выезд. Всё, двигайте.
Он махнул рукой, и ещё четверо порченых подошли к «ежам». «Ежи» отъехали на удивление легко: присмотревшись повнимательнее, Лихо поняла, что каждый из них находится на низкой платформе, выкрашенной в цвет асфальта и свободно перемещающейся в любом направлении.
«Горыныч» тихонько тронулся с места. Лихо краешком глаза наблюдала за возвращающимися на свою рабочую территорию блокпостовцами, не столько ожидая негативных сюрпризов, сколько следя за реакцией на свободный проезд людей на их территорию. Физиономии у всех были почти бесстрастными, но она могла поклясться, что на долю мгновения по ним скользнула тень мечтательности,  наверняка относящаяся к разделу «А что бы я сделал с ними, если б мне дали волю». Лихо мысленно осклабилась, прекрасно понимая, что если бы кому из них и дали волю — то начавшаяся костоломная кадриль закончилась бы с сухим счётом. В пользу её команды, как водится…
Алмаз увеличил скорость. В пальцах, стиснувших «баранку», отчётливо ощущалась легчайшая дрожь. За которую было ничуточки не стыдно.
Километра через четыре они прибыли к пропускному пункту, где обреталось не меньше двадцати особей, вдумчиво помеченных Сдвигом. Вооружённых, несуетливых, обстоятельно заглянувших внутрь «Горыныча», правда никого не попросив при этом покинуть салон. Вооружение четвёрки не произвело на них ни малейшего впечатления — сами они были «прикинуты» не хуже: чего стоил один только «Печенег», красноречиво глядящий в сторону давно скрывшегося из вида блокпоста. Не говоря уж о «Хеклер-Кох 416», перемежающихся с «Валами» и набившими оскомину «калашниковыми».
Лихо показала полученный на блокпосте жетон, и общение перешло в деловую плоскость, а точнее — к взиманию платы за проезд. Неизвестно, из каких соображений эта самая плата назначалась, но точно не из человеколюбивых. Пришлось расстаться где-то с третью боеприпасов, оставшихся после всех перипетий и мытарств. Мутант с веретенообразной головой и провалом на месте носа молча перегрузил полученный «взнос» в пластиковый ящик и утащил в недра КПП. Мысленно костерящей на все лады здешние порядки Лихо бесконечно хотелось добавить к плате за проезд ещё одну «Ф-3», но при условии, что у неё будет выдернута чека.
— Так, едете прямо, через город, потом через мост и налево. — Мутант без видимых внешних признаков ненормальности, отрывисто бросая слова, объяснил маршрут. «Без видимых» ещё не значило, что у него вообще  ничего нет: много чего могло скрываться под застёгнутой под самое горло плотной рубашкой. — А там почти по прямой. За стрельбу — огонь на поражение. За физическое насилие по отношению к здешним  — огонь на поражение. За моральное унижение жителей — всё ваше имущество переходит во владение городских властей. Понятно?
— Понятно. — Лихо смотрела на него тускло , невыразительно, ровно настолько, насколько требуется, чтобы собеседник не окончательно понял, что им пренебрегают.  Он не понял.
Мутант отошёл в сторону, явно потеряв к ним всякий интерес. Алмаз завёл внедорожник, и они поехали дальше.
— Или я полная дура, или я чего-то не понимаю… — Когда КПП скрылся из виду, Лихо оглядела друзей на редкость ошарашенно. — Я, конечно, думала, что к нам будут относиться сдержанно,  но чтобы вот так… Что тут происходит, кто бы мне рассказал?
— Да какая разница! — ответил Алмаз. — Проезжаем этот славный городишко, стараясь не задерживаться на разглядывание местных достопримечательностей… А потом строим версии сколько влезет. Есть возражения?
— Есть желание посоветовать кое-кому не задавать глупых вопросов. — Лихо постучала себя указательным пальцем по лбу. — Рули да смотри ненароком ничью горячо любимую зверушку на колесо не намотай. А то получится, что это не зверушка была, а вовсе даже полноценный член здешнего социума. Выкручивайся потом…
— Не учи отца заначки делать, — сказал Алмаз. — Смотри лучше, чтобы эти полноценные члены общества сами под колёса не полезли. Кто знает, может, им эта житуха по струночке поперёк горла встала, вот и ищут любую возможность упорхнуть подальше. Неважно, в каком виде… А уж если напоследок удастся представителям вражеского класса насолить как следует, то можно считать, что жизнь прожита не зря.
— Логично, — проворчала блондинка. — Ладно, дави на газ. В пределах разумного, естественно…
Трасса «М53» сменилась улицей Брянской. «Горыныч» катился по городу, являя собой пример образцового транспортного средства. Если не по внешним показателям, то уж по культуре передвижения — точно.
При виде на Красноярск-«мутантоград» изнутри на язык просилось банальнейшее, затёртое до дыр сравнение: великанский муравейник. Движение в черте города не затихало ни на секунду, мутанты, разнообразие которых зашкаливало за рамки самых смело-тошнотворных фантазий, были повсюду. Книжник сидел, как будто у него под задницей находилось не менее полусотни канцелярских кнопок.
— Охолони, четырёхглазый, — остужающим тоном сказала Лихо в очередной раз, когда Книжник уставился в окно совсем уж вызывающе-пристально. — А то пришьют тебе какое-нибудь визуальное домогательство и оскорбление человеческого достоинства, хотя именно им тут не пахнет ни в каком диапазоне. И нас заодно пристегнут за моральное пособничество.
— Так ведь такой паноптикум! — почти простонал Книжник, волевым усилием заставляя себя отвернуться от окна. — Какой паноптикум! Это ж надо видеть…
— Герман бы не одобрил, — коротко обронила Лихо. — Точно, не одобрил бы.
Книжник мгновенно насупился и уставился в одну точку. Блондинка легонько хмыкнула и замолчала.
При всей хаотичности мельтешения порченых  постепенно складывалось впечатление, что во всём этом бедламе присутствует некое единство, целенаправленность. Что никто не занят праздным времяпровождением, что всех обитателей «мутантограда» связывает что-то общее, кроме того, что в их генетический код были внесены более или менее веские коррективы Сдвига.
«Горыныч» ехал среди всего этого уродливого великолепия, следуя указателям, с какой-то маниакальной частотой расставленным на их маршруте. Машина двигалась вроде бы в гуще всего происходящего, но вместе с тем неотвязно ощущалась какая-то обособленность внедорожника от кипящей вокруг жизни. Как будто за ним незримо, но тщательно присматривали, ни на миг не выпуская из виду. Чужеродный элемент, парии…
— Сто шипачей мне в зад, если тут что-то действительно не затевается. — Лихо бросила быстрые взгляды по сторонам, не поворачивая голову. — Если бы эти нестандартные  знали, за каким хреном мы катимся через их делянку… Эмоции били бы через край.
— Это верно. — Шатун сдержанно  глазел по сторонам, стараясь не увлекаться. — Дискуссия получилась бы очень продуктивная…
Подчиняясь очередному указателю, на котором чёрным по белому было начертано «Выезд из города», Алмаз свернул на улицу Вейнбаума, если верить некоторым уцелевшим табличкам на стенах зданий. Через пару минут слева промелькнула примерно десятиэтажная «свечка» красноярского Биг-Бена, вследствие невинного озорства Сдвига выглядевшего натуральнейшей буквой «зю». Впереди показался Коммунальный мост, с левой стороны которого находился речпорт с замершими загогулинами портовых кранов, остановившихся двадцать с лишком лет назад.
Одна из нескольких фигур, маячивших в самом начале моста, где находилось что-то вроде ещё одного блокпоста, вдруг бросилась наперерез. Как-то чересчур яростно размахивая руками, явно приказывая затормозить. Алмаз резко сбросил скорость, принимая вправо: туда, куда показывал мутант.
— Ничего не понимаю, — подобралась Лихо. — Спокойнее нас была только вяленая «клякса». Ну не за въедливые же взгляды Книжника с нас хотят штрафные санкции слупить по полной программе.
Впереди показалась целая кавалькада машин, штук шесть, мчащихся на приличной скорости. Мутант отошёл в сторону, сделав какой-то непонятный жест рукой.
— ВИП-персоны нарисовались, — ожил Книжник. — Или одна, но с сопровождением.
Исходя из того, что никто не спешил давать четвёрке команду выгружаться из внедорожника, очкарик был полностью прав.
Машины, все как одна — с затонированными лобовыми стёклами, приближались. Метрах в тридцати от блокпоста по всей ширине моста имелось зигзагообразное углубление — очередной автограф Сдвига, перед которым приходилось снижать скорость, чтобы его можно было преодолеть без риска лишиться колёс. Кавалькада начала притормаживать, первая машина размеренно закултыхалась вверх-вниз, двигаясь со скоростью расторопной черепахи. Лихо без малейшего любопытства смотрела вперёд, ожидая только одного. Разрешения ехать дальше.
За затемнёнными стёклами авто абсолютно нереально было рассмотреть, сколько народу находится в салоне. Первая машина преодолела неровный участок моста, начала ускоряться…
Неожиданно Лихо ощутила тревогу. Вот только что всё было почти гладко, и вдруг — раз! — на тело словно набросили мелкую, незримую сеть, прикосновение которой вызывало пока ещё непонятную негативную реакцию. Блондинка впилась взглядом в приближающуюся машину, но её способность видеть с закрытыми глазами здесь была совершенно бесполезной. Источник пока еще непонятной тревоги явно находился внутри «Лендровер Дискавери 4», бронированного драндулета британско-индийских кровей.
— С чего тебя так перекосило-то? — Алмаз встревоженно посмотрел на Лихо. — Сейчас поедем, сделай лицо попроще…
Серебристый красавец на триста семьдесят пять лошадок вдруг вильнул, притираясь к «Горынычу». Остановился.
Тревога стала неотвязной, до понимания её причин остались какие-то мгновения. Вторая машина, уже преодолевшая «мутировавшее» место моста, остановилась неподалёку.
Боковое стекло в «Дискавери», находящееся со стороны водителя, поползло вниз.
— Привет, сука.
Лихо повернула голову на голос, знакомый голос — кто бы мог подумать о возможности этой встречи. В таком месте, в такое время, при таких обстоятельствах…
На пассажирском сиденье, рядом с водителем — невысоким блондином, — сидела та самая рыжая милашка, самым негалантным образом отшитая блондинкой во Владимире.
— Что, мандавошка, память отшибло? — Рыжая ощерилась в предвкушающей улыбке, и предвкушение это было явно не из тех, которые сулили бы четвёрке неземные блага.
Ещё одна машина подъехала сзади, перекрывая «Горынычу» путь к отступлению. Три оставшиеся авто не тронулись с места, поджидая с другой стороны повреждённого участка дороги. Блокпостовцы тоже начали подтягиваться к месту неожиданной остановки кортежа, держа оружие на изготовку. Коробочка закрылась. Плотно, обстоятельно — намертво. 
— Вылезай, чего сидишь? — Рыжая открыла дверь и вышла из кабины. — Давно не виделись. Поквитаемся за вежливость, за заботу твою… Ссышь, сука?
Лихо посмотрела на неё, прикидывая, что можно сделать в этой ситуации. Мутантов, как на подбор, размером с добротный платяной шкаф было уже экземпляров пятнадцать, не считая тех, что находились в оставшихся трёх машинах.
— Выходи. — Рыжая была уже рядом. — Потолкуем о делах наших женских. С чувством, с толком, с моральным и физическим удовлетворением.
«Придётся унижаться», — равнодушно подумала блондинка. Чётко понимая, что пространными извинениями, с трагическим заламыванием рук, показывающим, насколько Лихо сожалеет о своей тотальной ошибке, дело не поправишь. Рыжая захочет чего-то более весомого, зримого, паскудного…
Придётся унижаться. Путей для бегства практически нет. При первых же признаках активного сопротивления сюда прискачет (не исключено даже, что стуча настоящими копытами) как минимум половина «мутантограда». Задействовать Алмаза с Шатуном было чересчур соблазнительно, но чревато уже озвученными на первом блокпосту последствиями. Придётся потерпеть — ползать на коленях, целовать рыжей ноги, умолять, изображать из себя ничтожество. Возможно, даже получить дозу пинков и шишек. Главное сейчас — выпутаться из этой идиотской ситуации в той же комплектации, в которой они заехали на территорию экс-Красноярска.
Водитель-блондин тоже вышел из кабины. И стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно приводя затёкшие от долгого сидения мышцы в тонус. Всё происходящее как будто не интересовало его.
— Ты что, там корни пустила? — В голосе рыжей проскочили нетерпеливые нотки. — Не огорчай меня, сука… Вылезай.
Лихо задавила возникшее желание хлестануть ребром ладони по кадыку красотки. И, глядя на Алмаза, чуть-чуть помотала головой, давая понять, что активные действия отменяются. Выпрыгнула из машины.
— Иди-иди… — Рыжая дождалась, когда она подойдёт, и с ходу залепила ей пощёчину. — Ну, что надо сказать при таком долгожданном свидании? Не слышу?
— Я прошу прощения, — громко и внятно сказала блондинка. — Я очень сожалею о том, что произошло, и глубоко раскаиваюсь в своём поступке.
— Раскаиваешься, значит? — мечтательно протянула рыжая. — Только кажется мне, что недостаточно глубоко. И никак я не могу отделаться от этого впечатления…
— Вика, время, — негромко сказал водитель. — Пора ехать.
— Короче, — прекословить блондину рыжая явно не собиралась. — Делаем так. Вы, трое, — вытряхиваетесь из тачки, оставляете всё мало-мальски ценное и шагаете из города. У меня к вам никаких претензий, так что считайте, что удача сегодня поцеловала вас в сраку. Очень сладко. А эта курва останется со мной. Нам с ней есть о чём поговорить…
За спиной Лихо щелкнул дверной замок — рядом встал Книжник. Ещё через пару секунд из «Горыныча» вылез Алмаз, сзади послышалось какое-то чересчур деланое пыхтение: это Шатун, изображая из себя неуклюжего вахлака, выбирался из внедорожника. Затоптался на месте, старательно продолжая корчить растерянного до глубины души лопуха. Лихо напряглась, понимая, что все её предыдущие наставления уже лежат в руинах и команда приняла собственное решение. «Калаш» Алмаза остался на сиденье, но дверь была распахнута настежь, и достаточно было просто протянуть руку. А уж как «дыродел», как бы сам собой, прыгает в руку стеклорезу, даже находясь на некотором отдалении от хозяина, Лихо наблюдала не единожды.
— Стеклорез, дальняя дистанция, — с придурковатой улыбкой, от которой сборище вокруг них явно утеряло толику настороженности, выдал громила. — Рви!
Ещё за мгновение до того, как прозвучала команда, после которой уже ничего нельзя было исправить, Лихо начала движение к рыжей, нацелившись сграбастать её за кадык и взять в заложницы. Судя по всему, в здешних реалиях она была явно не пешкой. И иметь её рядышком с собой, в состоянии, обещающем немедленный переход в небытие, было нисколько не лишним.
Шатун с Алмазом, нападающие первыми, — это была стопроцентная гарантия того, что спустя четверть минуты Коммунальный мост можно будет переименовывать в мост имени Дохлых Мутантов. До сегодняшнего дня сбоев в этой отлаженной системе не случалось.
Рыжей, начавшей удивлённо раскрывать рот, пытаясь осмыслить сказанное громилой, — вдруг не оказалось на траектории движения Лихо. Саму блондинку какая-то неведомая сила вдруг унесла в сторону и чувствительно шваркнула спиной о крыло «Горыныча». За миллисекунду до этого водитель «Дискавери», безмятежно продолжавший переминаться с ноги на ногу, вдруг дёрнулся  в её сторону, превратившись в размытый силуэт.
У Алмаза не получилось дотянуться до «дыродела». Дверца «Горыныча» неожиданно захлопнулась, отсекая его от автомата, и он растянулся на асфальте, не успев сгруппироваться в падении. Книжник просто осел возле внедорожника, держась за живот, пытаясь схватить воздух непослушными губами.
Шатун наметил себе в первую очередь добраться до ближайшего мутанта, чтобы тот звучно и бескомпромиссно врезался головой в порожек «Дискавери». После чего самым естественным образом потерял бы интерес ко всему происходящему.
Ничего не вышло.
Он успел заметить, как Алмаза отсекли от машины, как перекосилось лицо Книжника. В следующий миг он скорее почувствовал, чем увидел, возле себя опасность.
Следующие два удара по корпусу были жёсткими и отточенными. Шатун ошарашенно крякнул, пытаясь уйти в защиту. Высокий болевой порог сыграл свою роль: другой на месте громилы уже валялся бы, как минимум, в нокдауне. Шатун понял, что они уже проиграли, что инициатива упущена безвозвратно, но машинально продолжал делать то, что делал всегда при нападении.
Он ударил. Вложившись по максимуму.
Правый прямой вроде бы даже скользнул по скуле противника. Шатун ударил крюком слева, ощущая себя в начале раунда боя с тенью. Хук пришёлся в пустоту. И следующий удар блондина, ставшего различимым из-за того, что ему пришлось задержаться возле громилы чуть больше, чем это требовалось при утихомиривании  обычного человека, пришёлся точно в подбородок.
От апперкота, вызвавшего в мозгах Шатуна разброд и смятение, громила упал на одно колено, оглушенно тряся головой. Блондин неразличимо крутнулся на месте, и подошва его армейского ботинка влипла Шатуну в ухо.
— Стоять! — На четвёрку уставились все имеющиеся в наличии стволы. — Не двигаться! Руки!
Блондин уже замер настороженно, ненамного возвышаясь над Шатуном, по-прежнему продолжающим стоять на одном колене.
— Ай, Сфинкс. Ай, красавчик! — Рыжая, избежавшая объятий Лихо, восторженно взглянула на водителя. — Реактивный как не знаю кто… Что с ними делать будем? После всей этой канители? Не отпускать же.
— Никоим образом. — Сфинкс внимательно контролировал каждое движение Шатуна, и его настороженность была смешана с немалой толикой изумления от того, что громила до сих пор в сознании. — Любопытные типажи попались. Молох не оценит, если мы их здесь положим. А тем более — если отпустим.
— Понятненько. — Рыжая усмехнулась с каким-то предвкушением. — Грузите этих борзых, ребятки, в темпе. И так задерживаемся.
Мутанты бросились поднимать Лихо, Книжника и Алмаза, удерживая каждого в захвате, исключающем любую возможность сопротивления. К Шатуну начали приближаться сразу трое.
— Стойте. — Сфинкс поднял вверх руку, останавливая их. — Так не пойдёт.
Он снова растёкся  в пространстве: явно вкладывая в удар всю свою силу. Голова громилы быстро мотнулась вправо-влево, и он тяжеловесно завалился на бок, потеряв сознание.
— Кантуйте. — Блондин удовлетворённо кивнул. — И трогаемся. Обыскать только не забудьте. Всех.
Четвёрку раскидали по разным машинам, пристроив каждого на заднем сиденье, плотно зажав между двумя мордоворотами с различной степенью мутации. С Шатуном всё было несколько сложнее. Его бесчувственную тушу кое-как забросили обратно в «Горыныча», предварительно связав по рукам и ногам. И получив от Сфинкса недвусмысленные инструкции на случай того, если вдруг громила придёт в себя и надумает показать характер.
Лихо, еле-еле начинающую очухиваться от всей полноты впечатлений, приобретённой в результате знакомства со скоростно-силовыми качествами Сфинкса, впихнули в «Дискавери». Содержимое карманов уже было изъято на свет и перекочевало в бардачок внедорожника под присмотр белобрысого. Деактиватор Сфинкс повертел в руках с некоторым удивлением, но заострять внимание на непонятном кругляше не стал. Кинул ко всему остальному. Рыжая грациозно впорхнула на своё место, обернулась и с приветливо-стервозной улыбочкой захлопала глазками.
— В тесноте — зато не в обиде… Ты не переживай, ребята тут компанейские попались: заскучать будет проблематично. Я лично проконтролирую, чтобы со скуки никто не завыл. Потому что выть будете совсем по другим причинам. Весёлый город — Красноярск. Это я тебе с полным знанием предмета утверждаю. Только весело здесь каждому по-своему…
«Лендровер» мягко тронулся с места, блондин с уже почти отрешённым лицом молча, уверенно вёл машину. «Компанейские ребята», сдавливающие Лихо плечами так, словно таким образом сдавали экзамен на разрешение подрабатывать гидравлическим прессом, тоже сидели с каменными физиономиями. У левого был непропорционально большой рот, который не закрывался до конца, причём его уголки доставали почти до висков, создавая впечатление, что он постоянно улыбается. А в доступной для всеобщего обозрения щели рта виднелся впечатляющий набор даже не зубов, а натуральных немного загнутых звериных клыков.
Другой порченый вроде бы ничем не выделялся на фоне собрата по жизненному статусу, но Лихо явственно ощущала исходящий от него запах гнили. Чуть заметный такой запашок — отойди на метр-другой, и ничего не обоняешь…
Рыжая что-то тарахтела, почти без умолку. Наверняка стращая впечатляющим списком кар и изуверств. Лихо не слушала её, экстренно прикидывая, какие приправы собственного приготовления можно добавить в заварившуюся кашу. Чтобы её вкус стал хоть немного более приемлемым.
И отбрасывала возникающие варианты один за другим. Потому что они не отвечали единственному требованию. Тому, что Алмаз, Шатун и Книжник не пострадают. Гарантии, естественно, не было. «Дискавери» ехал первым, и оценить, где находятся её друзья, не имелось возможности.
Конечно, можно смело предполагать, что Алмаз с Книжником ждут от неё какого-нибудь выкрутаса,  готовые адекватно и незамедлительно среагировать. Но если применительно к Алмазу ещё можно строить планы касательно того, что он сможет поладить  с конвоирующим его персоналом, то насчёт Книжника блондинка не питала никаких иллюзий. Не говоря уже о находящемся в полнейшем бесчувствии Шатуне. Оставалось только одно.
Ехать туда, куда их везут, и ловить момент, который поможет им с полной уверенностью сдать все козыри в одни руки.
— …ясно, сука?! — Голос рыжей пробился через раздумья блондинки. — Всё так и будет. И никак иначе. Это я тебе обещаю!
Она наконец-то заткнулась и отвернулась от Лихо, уставившись в окно. И почти тут же Сфинкс начал принимать влево, останавливая внедорожник возле серого здания с четырьмя ребристыми колоннами у входа.
— Приехали. — Виктория открыла дверь, обернулась на Лихо. — Шевелитесь, бойцы! Можете эту тварь Молоху в немного непрезентабельном виде представить: уронить там разков эдак пять-шесть. Мордой обо что-нибудь твёрдое. А скажем, что так и наличествовало. Ей не привыкать.
— Угомонись, — Сфинкс вышел из машины, захлопнул дверь. — Не всё сразу. Если Молох разрешит — поиграешь. Это уже не твоё личное, это теперь наше. Пошли.
Блондинке сноровисто заломили руки, загнув носом в землю, и повели следом за удаляющейся парочкой. Последнее, что она успела рассмотреть до того, как ей оставили для обзора лишь собственную обувь, это надпись на фасаде здания, расположенная чуть выше карниза с незатейливой лепниной. «Театр имени А. С. Пушкина».
Позади было слышно, как глохнут моторы подъехавших машин, и Лихо немного приободрилась тем, что их не собираются поодиночке развозить по городу неизвестно куда. Есть шансы, есть! Не может не быть, мать вашу! От дедушки ушли, от бабушки слиняли, зайцу уши на заднице мёртвым узлом завязали. Что нам целый город мутантов? — ничего серьезного, право слово. Если бы на мосту знать, что этот хренов Сфинкс отчебучит такое… Тогда бы ещё неизвестно, кто кого. Ладно, поживём — увидим.
Потом был полутёмный вестибюль, в котором народу было в избытке, определить это не мешал даже ограниченный обзор. Царившая там суета была насквозь деловой, на них почти не обратили внимания, если не считать нескольких похабно-циничных шуточек, посвящённых блондинке. Как водится, касающихся обеспеченного ей непременно прискорбного будущего. Конвоиры Лихо никак не реагировали на высказывания, молча продолжая топать вперёд. Лихо еле успевала передвигать ноги и старалась дышать через раз и ртом: амбре было нещадным, по сравнению с которым не стиранные с неделю портянки Шатуна пахли как изысканнейший женский парфюм.
Спустя полминуты воздух резко посвежел. Стало посветлее, и, скосив глаза вбок, Лихо увидела ряды кресел, мимо которых её вели.
«Зрительный зал. — Блондинка зашипела сквозь зубы: один из мутантов немного переборщил с давлением на её руку. — Сдаётся мне, наступает торжественный момент свидания с главным постановщиком спектакля, носящим название „Жизнь и смерть в Мутантограде“. С Молохом. Почему не с Люцифером?»
— Дражайшая Виктория не может без сюрпризов! — Голос, донёсшийся спереди, был звонким и молодым. — Не устаю поражаться её кипучей энергии, полностью направленной на благо нашего общего дела. Кто на этот раз? Лазутчики или заурядные агитаторы? А может быть, даже коварные душегубы, явившиеся одним махом оставить угнетённые народные массы без руководства? Раскройте же мне эту зловещую тайну! Я жажду узнать ответ!
Лихо, прослушавшая эту тираду, от которой за версту несло бездарной театральщиной, чуточку ошалело покрутила головой, насколько позволяла её нынешняя поза. Во всём сказанном, несмотря на некоторую несуразность, не было ни капли притворства.
— На этот раз — просто субъекты с плохим воспитанием. — Рыжая была полностью серьёзна. — Но при попытке указать на их недопустимое поведение и наставить на путь исправления повели себя самым недостойным образом. Если бы не Сфинкс…
— А я так полагаю, что от недостойного поведения до яростного отрицания наших заслуг и грядущих достижений — один совсем незаметный шажочек. — Голос приблизился и теперь звучал как будто сверху. — Поэтому я считаю, что вы поступили совершенно правильно, доставив их сюда. Давайте поближе, я хочу видеть их лица. Они должны знать, на пути какого свершения встали! Прошу на сцену!
«Всякого повидала, но с сумасшедшим первый раз общаться придётся, — смятенно подумала блондинка. — Если, конечно, он пожелает общаться. Слушая человека, вещающего про какие-то пока ещё неведомые свершения с такими  интонациями, впору поверить, что деактиватор у тебя в кармане — вещь совершенно никчёмная. И все наши стремления — это какое-то сущее недоразумение, к которому даже стыдно прикладывать какие-либо силы. Тут даже не мания величия… Что делать-то? Впрочем, есть одна мыслишка. Во всяком случае — попробовать стоит».
Её спешно промчали мимо кресел и протащили по ведущим вверх ступеням, на которых она лишь чудом умудрилась не споткнуться. Остановились.
— Отпустите её. — Голос стал устало-повелительным, но по-прежнему отдавал всё той же плохо отрепетированной пьесой без названия.
Отданную команду выполнили без промедления. Захват исчез, и Лихо медленно начала разгибаться, пытаясь пошевелить руками. Руки были в общем-то целые и слушались, пусть пока и не в полной мере. Кроме умозаключения, что ей всё-таки ничего не сломали, она сделала простой и в то же время ценный вывод. Из которого следовало, что Молох — если, конечно, это был он — пользовался непререкаемым авторитетом, несмотря на весьма эксцентричную манеру изъясняться.
Раздался звук шагов, и первое, что увидела ещё не до конца разогнувшаяся блондинка, — это ботфорты. Добротные, со шпорами, идеально начищенные.
Штаны-кюлоты. Ярко-алый камзол с бросающимися в глаза следами мелких починок. Широченный кружевной воротник. Небольшой, округлый подбородок, тонкие губы, немного приплюснутый нос с возбуждённо раздувающимися ноздрями и — глаза. На распрямившуюся блондинку смотрели ослепительные белки глаз без каких-либо признаков радужки, зрачка, кровеносных сосудов… Они казались неживыми, словно не доведённая до ума заготовка для большой фарфоровой куклы, неведомыми путями попавшая к живому человеку.
Но она готова была поспорить с кем угодно, поставив на кон «Горыныча» против засохшего мазка грязи на собственных штанах, что эксцентричный визави видел её. Непонятно как, но видел.
Брови были под стать глазам — тонкие, белесые, как будто выцветшие до предела. Как и короткий ёжик волос, топорщащийся как-то беспорядочно, словно никогда не водил знакомство с расчёской. На вид Молоху было столько же, сколько и Книжнику. Ну, может — на год-полтора больше.
Мальчишка. Сумасшедший в костюме мушкетёра, выражающийся слогом второразрядного провинциального актёришки. Стоящий на заброшенной сцене, беспорядочно уставленной кусками разномастных декораций, никак не стыкующихся друг с другом. Властелин целого города, битком набитого самым непредсказуемым материалом.  Молох.
— Так-так… — Молох оглядел Лихо сверху донизу. — И всегда у всех — одни и те же эмоции. Изо дня в день. Право слово — начинает набивать оскомину. Что вы увидели во мне необычного, позвольте спросить? Только давайте чистосердечно, безо всяких увиливаний и нюансов.
Что он подразумевал под «нюансами», Лихо могла только догадываться, но её дар снова молчал, из чего следовало, что сам «мушкетёр» не видит в своём облике ничего из ряда вон выдающегося.
— А вот и сообщники ваши. — Словно забыв про свой предыдущий вопрос, Молох сделал нетерпеливый жест рукой, обращаясь к кому-то, стоящему возле сцены. — Давайте всех сюда. Оставлять их в качестве зрителей, я считаю, просто безответственно и кощунственно. Даже люди, совершенно случайно попавшие в гущу назревающих событий, имеют право почувствовать на себе всю неотвратимую мощь моих притязаний на этот мир. Пусть они и не доживут до тех дней, когда всё наконец-то будет расставлено в правильном соответствии с реалиями. В конце концов, я хочу, чтобы они это почувствовали. Ведь у всех есть свои крохотные капризы. Даже у богов.
«Абзац, приплыли, — тоскливо подумала Лихо, наблюдая, как на сцену волокут Алмаза, Книжника и уже пришедшего в сознание Шатуна. — Кто бы мне сказал, что доведётся побывать на аудиенции у бога… причём пребывая в здравом уме и трезвой памяти. И даже — в бренном теле. Бог, спустившийся на землю, чтобы прибарахлиться в театральной костюмерной и попутно привести весь этот земной раздрай в какой-то только одному ему ведомый порядок… Это уже не лечится. Это даже не запущенная шизофрения, а где-то за пределом. Всего и вся».
Троицу пригнали на сцену, выстроив рядом с Лихо. Конвойные остались за их спинами, чутко сторожа каждое движение. В двух шагах от громилы, которому освободили ноги, но оставили связанными руки, с непрошибаемой физиономией маячил Сфинкс, готовый на новую демонстрацию сверхспособностей. Судя по лицам соратников блондинки, они были ровно того же мнения о душевном состоянии «мушкетёра», что и Лихо.
— Я смотрю, и вы подвержены этим предрассудкам… — Молох с брезгливой гримасой прошёлся вдоль четвёрки. Остановился возле Книжника и с явным отвращением пощёлкал ногтём по поверхности «хамелеона», которому сейчас полагалось биться в цветовой истерике, а не выглядеть куском мышиной меланхолии.
— Вам не кажется, что даже сама природа намекает на кардинальное и безоговорочное изменение обстоятельств? — Глянцево поблёскивающие белки скользнули по фигурам друзей и снова остановились на Книжнике. — Или у кого-то остались какие-то заблуждения касательно того, что наша раса выходит даже не на равный, а на превосходящий уровень эволюции? Так может думать только последний кретин…
Он протянул руку и, крепко сжав «хамелеон» в кулаке, рванул вместе с цепочкой, выдрав клок материи. Операция повторилась ещё три раза, и четыре каплевидных образования с негромким стуком упали на сцену.
— Время расставаться с предрассудками! — Молох пнул ближайший к нему «хамелеон» носком ботфорта. — Время каяться за всё, совершённое вами в отношении высшей расы. Время подчиняться и безоговорочно принимать новые правила игры, которые пишутся свыше!
Мальчишка с растрёпанным ёжиком волос яростно вскинул вверх сжатый кулак, рот растянулся в зверином оскале, пробирающем почище, чем гримаса стоящего за спиной Лихо конвоира.
— Вы ещё поймёте всю правоту моих слов. — Полудемоническая маска исчезла. — Я пообщался бы с вами еще, но, к сожалению, сейчас у меня нет времени. Но могу вас заверить, что это не последнее наше свидание. Всё, что вы здесь услышали, — это не ложь, потому что боги не врут. А чтобы у вас не возникло сомнений на этот счёт…
В следующий момент Лихо закричала, не сдерживаясь. Боль жидким огнём полыхнула от кончиков пальцев, за полсекунды объяв всё тело. Книжник рванулся было к ней, но его перехватили, приложили по рёбрам и вернули на место. Молох стоял напротив блондинки, совершенно не обратив внимания на демарш очкарика. Казалось, что его глаза — это два сосуда, за стеклом которых безостановочно колышется ослепительно-белая, обжигающая взвесь. Которая вот-вот вырвется наружу, после чего блондинка сгорит уже по-настоящему. Ещё через пять секунд глаза Молоха стали прежними, неживыми…
Лихо скорчилась на облупившихся досках сцены, хрипло, учащённо дыша. Алмаз, Шатун и Книжник, держащийся за пострадавший участок тела, стояли, не делая попыток помочь, хоть как-то облегчить страдания. Итог всё равно будет насквозь негативным.
— Я считаю, что повторного доказательства не требуется. — Молох присел на корточки рядом с Лихо. — К слову, это далеко не предел моих возможностей. Настоятельно рекомендую иметь это в виду. Ведь гнев богов — эта так непереносимо… Особенно если ты сам богом не являешься. А то, что произошло, было всего лишь мимолётным недовольством, нахмуриванием брови…
Он выпрямился, щелчком пальца сбил с рукава камзола невидимую соринку и вздохнул — утомлённо, напоказ.
— Не прощаюсь. Сегодня вечером нам предстоит встретиться снова. При всём моём нестабильном отношении к вам общение с новыми людьми — редкость. И было бы непозволительной роскошью ограничивать его такими вот куцыми эпизодами. До встречи. Увести их.
Команда Молоха была выполнена незамедлительно. Что дополнительно и неоспоримо указывало на его непререкаемый авторитет. Лихо и всех остальных сопроводили обратно к машинам. Распихали в прежнем порядке, и кавалькада двинулась.
Ехали недолго. «Дискавери» свернул всего-то пару раз и затормозил через три-четыре минуты. Блондинку вытряхнули из салона, по новой неласково обошлись с верхними конечностями и повели в какое-то здание. Не поддающееся чёткому определению его социально-архитектурного статуса ввиду неестественной позы Лихо, не позволявшей толком сориентироваться в пространстве.
«Местный Смольный, что ли? — подумала блондинка, с момента захода в здание и до препровождения всей четвёрки в какой-то подвал обнаружившая в нём довольно приличную скученность народа, по большей части — спешащего в разных направлениях. — Не хватает только криков: „Товарищи, а где кипяточку набрать можно?!“ Интересно, что тут за историческое событие назревает? Любопытно, несмотря на всю поганость нашей ситуёвины…»
В подвал их заводили по одному, с небольшим интервалом. Сначала Лихо, потом Алмаза. Книжника. Шатуна запустили последним, ощетинившись из коридора аж полудюжиной внушающих неподдельное уважение калибров.
— В общем, так. — Напоследок в дверном проёме показался Сфинкс. — У вас есть время до вечера. Любая попытка к бегству — гарантированный смертный приговор. Понятно?
— А вечером — пахлавой накормят и медовухой напоят? — мрачно вопросил Книжник.
— Узнаете. Всё будет зависеть от вас. Делайте, как я говорю, — так будет лучше для всех.
Массивная дверь закрылась. Из-за неё послышался голос всё того же белобрысого, дающего распоряжения об особо тщательной охране подвала.
— Что делать будем? — спросил Алмаз, когда Сфинкс завершил дотошную раздачу ценных, но нисколько не пустопорожних указаний и ушёл. — Выбраться отсюда без жертв — малореально. Ладно бы, если бы этими жертвами были только ухари по ту сторону двери. Как все догадались, речь идёт о нас, любимых… Оружия нет. Куском раковины тоже воевать можно; но, боюсь, на любой подозрительный шум сбегутся суровые мужчины с оригинальным физическим дизайном. И начнётся…
— А ничего не делать. — Лихо присела на деревянный топчан, привинченный к полу у стены. — Как и сказано — ждать вечера. Не пытаясь сбежать через систему канализации…
— А может, всё-таки попробовать? — с надеждой спросил Книжник. — Подумать получше и…
— Я понимаю, что буква «и» — не последняя буква в алфавите, — ответила Лихо. — Но не стоит. Шансов нет. Действительно нет. Коридорчик, которым нас сюда вели, — длинный, узкий, особо не поманеврируешь. Успеют среагировать, даже если Шатуна вперёд пустить. Ну закупорит он проход собой, геройски приняв в организм с полкило свинца… Нам-то с этого легче будет?
Троица грустно вздохнула.
— Вот то-то… А нам надо дождаться такого момента, когда этот самый шанс появится. И использовать его. На все сто пятьдесят процентов.
— А если не появится?
— Должен, — сказала Лихо. — Если бы хотели нас приговорить, ещё в театре шлёпнули бы. Прямо на сцене. С последующим сбросом в оркестровую яму, с условием, что она там имеется. А значит, у них на нас другие планы. Не знаю какие, но они наличествуют, вне всякого сомнения. Отсюда следует, что вероятность того, что у нас может появиться шанс, — есть. Единственное и главное условие — в этот момент надо быть всем вместе. Или, в крайнем случае, твёрдо знать, что до отсутствующих можно будет добраться безо всяких проблем. Застав их живыми плюс — дееспособными. Возражения имеются?
— После таких-то доводов, — пробурчал Шатун, — какие могут быть возражения? Ждём вечера…
Время до вечера провели по-разному. Лихо с Шатуном завалились на жёсткие топчаны и задали полноценного храпака. Алмаз тоже прилёг, но не спал, глядя в серый потолок, то ли вспоминая вехи своего жизненного пути, то ли пребывая во власти банальной скуки.
Книжник, поглядывая на релаксирующую троицу с долей скрытого презрения, занялся детальным обследованием помещения. Очевидно, надеясь найти какой-нибудь потайной ход, способный вывести их всех сразу к месту применения деактиватора. С находкой самого деактиватора по пути следования. В крайнем случае — его дубликата.
Алмаз изредка переводил взгляд на очкарика, на карачках ползающего вдоль стен и чуть ли не обнюхивающего каждый угол. Печально вздыхал и снова глядел в потолок.
Книжник угомонился только через час с хвостиком, убедившись, что единственный выход — дверь, через которую они сюда и попали.
— Не нашёл? — Алмаз задумчиво посмотрел на книгочея. — Хорошо искал?
— Хорошо, — Очкарик принялся старательно отряхивать штаны, собравшие большую часть пыли из всех углов. — Придётся ждать вечера. Ничего не попишешь…
— А ты ещё потолок не обследовал. — Стеклорез показал взглядом наверх. — Есть у меня подозрение, что наше спасение — только там. Особенно внушает надежду во-он тот кусок, чуть-чуть левее лампочки. Сдаётся мне, там всего-то ноготком с ленцой поковырять — и откроется выход из заточения. Займёшься? Я тебя подброшу, а дальше — сам как-нибудь…
Книжник стрельнул в его сторону взглядом, преисполненным вселенского терпения и прощения некоторых несознательных личностей, пытающихся хохмить над проблемой. Алмаз сделал невинное лицо и повернулся на бок, устраиваясь поудобнее. Наше дело — предложить. А ваше — думать что хотите.
Очкарик почистил одежду и тоже прилёг, спустя несколько минут его глаза закрылись сами собой.

Глава семнадцатая

— Встать! — Дверь в узилище с шумом распахнулась, вытряхивая четвёрку из мира сновидений. — Выстроиться лицом к стене, руки — на стену. Если через полминуты там не будет хоть одного — открываем огонь на поражение. Время пошло!
Лихо спокойно открыла глаза, будто ждала этого приказа с момента, как только заснула. Рядом поднимались с топчанов Шатун и Алмаз. Книжник очумело ворочался на своём месте, отказываясь понимать — что, куда, почему.
Громила переместился в его направлении и уцапал сонного очкарика под мышками. Держа его на весу, быстренько шагнул к стенке, где уже стояли блондинка со стеклорезом, как и было велено — упираясь в неё ладонями. Поставил Книжника рядом с собой и отвесил ему невесомый подзатыльник, призывая очухиваться в отведённый срок.
Очкарик очухался, потому как градации «невесомости» у Шатуна и у него несколько отличались. Голову не оторвало, но окончательное пробуждение наступило тотчас же.
— Выходим по одному! Только по команде! Руки держать за головой! За один шаг до двери — повернуться задом, не убирая рук с шеи. Сука — пошла!
Лихо сцепила руки за шеей в замок и потопала к двери. Не доходя до неё, сколько было велено, повернулась. Повторились уже знакомые манипуляции, тело активно запротестовало против принятия позы, стоящей примерно на одной ступени с общеизвестной буквой «зю»; но кто будет интересоваться — хочешь ты этого или нет? Подвальный коридор, лестница вверх, непрекращающееся броуновское движение впечатляющего количества мутантов в помещении.
Знакомый «Лендровер», разве что без рыжей Виктории на переднем сиденье. Зато со Сфинксом, спокойно восседающим за «баранкой». За умеренно тонированными окнами внедорожника было почти темно. Парочка конвоиров осталась всё та же, продолжая нести службу с прежним рвением. Лихо непроизвольно охнула: плечами её сдавили с удвоенным старанием.
— Полегче, — распорядился белобрысый. — Она должна быть в кондиции, иначе Молох вас вместо неё в аттракцион приспособит.
Двусторонний «пресс» мгновенно ослаб, не до полной расхлябанности, но всё же… Лихо перевела дух, одновременно начиная делать первые выводы. Слово «аттракцион» — нет, даже не само слово, оброненное Сфинксом, а однозначная реакция вертухаев, явно шуганувшихся намёка  на то, что возникает вероятность поучаствовать в нём, — не прибавляла оптимизма.
— Что за аттракцион-то? — Лихо всё-таки не выдержала, задала вопрос, стараясь, чтобы голос звучал как можно более рассеянно, незамутнённо.  — Эй, Сфинкс…
Двое по бокам беспокойно пошевелились, не решаясь, впрочем, снова стиснуть Лихо до боли в рёбрах, но явно оторопев от наглости конвоируемой особы.
— Узнаешь, — хмыкнул белобрысый. — Хороший такой аттракцион, адреналин в кровушку так и брызжет…
— И кровушка тоже брызжет?
— Узнаешь.
Лихо прекратила попытки разговорить Сфинкса, отдавая себе отчёт в том, что следующей его фразой наверняка будет приказ заткнуть ей рот. Ну не расположен мужчина к общению, ничего не поделать. Одним словом — гад…
«Дискавери» прибыл в точку назначения, заехав прямо на тротуар, поближе к дверям какого-то заведения, некогда бывшего увеселительным. Даже если не элитным, то точно высокого разряда, куда там суровцевской забегаловке… Во всяком случае, по беглому взгляду, брошенному на остатки былой роскоши, становилось понятно, что у этого ночного клуба? ресторации? ВИП-бардака? — если судить хотя бы по одной отделке возле входа, был свой неповторимый стиль. Элегантный, манящий, самую чуточку легкомысленно-пафосный, ровно в той пропорции, что западает в память и спустя некоторое время начинает наталкивать на мысль о повторном посещении данного заведения. Не говоря уже о прелестях и утехах, ждущих внутри.
Захват, наклон, пошагали. Вели её недолго, после чего руки оказались свободными, и Лихо с нескрываемым удовольствием разогнулась, оглядываясь вокруг. Точно, кабак. Для особо платежеспособных. Радующая глаз вычурность и утончённость обстановки, не шибко поблёкшая по прошествии лет. Несомненный уклон в сторону барокко, рококо и тому подобных красивостей.
— Прошу вас, присаживайтесь… — Лихо ухитрилась не вздрогнуть, когда за спиной раздался голос, который невозможно было спутать ни с одним голосом на свете. В уникальной запоминаемости этого голоса не было ничего сверхъестественного, достаточно испытать только один прилив  невыносимой физической боли, сопровождающей эти интонации.
Перед блондинкой стояло изящное полукресло, выдержанное в том же стиле, что и всё остальное внутреннее убранство заведения. Витиеватые ручки и ножки, овальная спинка, почти неповреждённая сафьяновая, с позолотой обивка. Лихо продолжала стоять.
— Я ни для кого не повторяю дважды, но для вас, пожалуй, сделаю исключение. — В голосе Молоха пока что не улавливалось ни частички раздражения, но внутреннее чутьё вопило блондинке, что усугублять не стоит. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Лихо послушно опустилась в полукресло, закинув ногу на ногу. Невероятно хотелось выудить откуда-нибудь сигаретку, сделать продолжительную затяжку и выдохнуть дым в лицо Молоха. После чего спросить с гнусаво-тягучими нотками, часто встречающимися у криминальной братии самого мелкого пошиба: «Ты чё подтявкиваешь, убожество? Давно по наружности помойной подмёткой с прилежанием не смазывали?»
Мечты остались мечтами. Лихо сидела пай-девочкой, положив руки на подлокотники. Сзади было слышно напряжённое сопение «порченой парочки», бдительно выполняющей свои обязанности.
— Вот и замечательно, что мы понимаем друг друга. — Молох появился слева, вальяжным шагом никуда не торопящегося человека, приковывая к себе взгляд. — Надеюсь, никто не захочет испортить нам этот вечер…
«Властелин бутафорский. — Лихо мысленно вздохнула. — Глыба такому, как ты, пол в сортире помыть не доверил бы. Привалила идиоту возможность зыркать проникновенно,  он и возомнил о себе…»
К моменту второй встречи Молох успел переодеться и теперь щеголял в костюме не то звездочёта, не то маститого прорицателя. Волочащаяся по полу мантия, сверху донизу расшитая золотинками звездочек и серебром крохотных полумесяцев. Шёлковые шаровары, высокий головной убор, восточные туфли без каблука и с загнутыми носами. Всё с непременным добавлением золотых узоров в том или ином месте.
«Портативного телескопа не хватает, — подумала блондинка. — В футляре, увесистого, где-то на полпудика… Такого, чтобы с оттяжечкой по макушечке — раз! — и нет больше безумного бога. Только безумный мир».
Молох глазел на неё чуть ли не радушно, стоя на том же месте. Справа раздался лёгкий шум. Лихо скосила глаза и увидела Алмаза, усаживающегося в соседнее кресло. В течение следующей пары минут доставили Книжника с Шатуном.
— Вот и все в сборе! — патетически возвестил шизик. — Честно говоря, я рад вас всех видеть. Забудьте о том, что произошло несколькими часами ранее… Не могу сказать, что это было недоразумение, но сейчас вы можете чувствовать себя гораздо более вольготно. На сегодняшний вечер вы мои гости. Если я где-то отламываю, то в другом месте непременно воздаю. Удел бога — быть справедливым. Или кто-нибудь разделяет другую точку зрения? Смелее, смелее…
Лихо молчала. Даже очкарик, по глазам которого просматривалось корёжащее его желание высказаться однозначно,  безмолвствовал в полновесный тюк с тряпками.
— Ну что ж… — После минутной тишины Молох грустно покривил губами. — Конечно, меня удручает, что всегда одно и то же. С другой стороны… А, ладно — забудем. Время веселиться!
В зале возникло движение. Несколько мутантов приволокли приличных размеров стол, который вскоре был уставлен закусками. Многочисленными, привлекательно выглядящими и пахнущими соответственно внешнему виду. Книжник незаметно сглотнул слюну.
Алмаз глазами незаметно показал Лихо на прохаживающегося мимо них Молоха и на мгновение жёстко прищурился. Блондинка обозначила отрицательное покачивание головой. К этому времени возле сумасшедшего тенью нарисовался Сфинкс. Стало понятно, что желанную вариацию с заложником повело в сторону практически непредсказуемого результата. С такими-то слагаемыми…
— Кушать подано! — Молох указал на стол жестом хлебосольного хозяина. — Я настаиваю, чтобы вы сейчас разделили со мной эту трапезу. Не стоит думать, что всё отравлено: это было бы слишком мелко для бога. Я расправляюсь с непокорными по-другому. Вам повезёт, если вы не узнаете, как это происходит…
Недалеко от стола, на высоте примерно двух с половиной метров, находилась большая плазменная панель с подключённым к ней проигрывателем формата «блю-рей». Отвлёкшийся от гастрономического раздолья Книжник косанул взглядом по целому Монблану дисков, выхватил несколько знакомых названий. В голове забрезжили пока ещё смутные, не оформившиеся целиком ассоциации. Ну-ка, ну-ка… Допустим, это — не шанс, но кое-что проясняет. Определённо. Подтверждение бы ещё заиметь…
Лихо решительно пододвинула к себе ёмкость с каким-то салатом и принялась активно накладывать в тарелку.
— Весьма рекомендую, — Молох, сидящий напротив блондинки, пригубил из своего бокала. — Мой любимый салат. Хорошо сочетается с сухим вином, да только одна проблема — неоткуда взять сухого вина. А так — просто великолепно.
Следом за Лихо к угощению потянулись все остальные. Коли уж предложили пожрать, и далеко не тушёных клопов, чего отказываться-то? А ведь могли и не предложить…
Глава «мутантограда» положил себе чуть-чуть какой-то подливки, лениво ковырял её, продолжая отпивать из бокала мелкими глоточками, снисходительно поглядывая на наворачивающих за обе щёки гостей. Клятый Сфинкс, заложив руки за спину, прохаживался за спиной Молоха.
«Маятник, твою мать… — Блондинка сунула в рот ложку (вилок, несмотря на присутствие Сфинкса и двадцати уродов со стволами, четвёрке не дали) с кусочком чего-то мясного, приготовленного со специями. — Мистер Невозмутимость. Не было б тебя, давно верещал бы этот ряженый, умоляя мамочку простить засранца…»
— А вот и наши долгожданные гостьи! — неожиданно возвестил Молох. — Девочки, почему же так долго?
— Просим прощения, — Блондинка узнала голос Виктории. — Возникли проблемы чисто женского свойства. Пришлось задержаться.
— Надеюсь, всё в порядке?
— В абсолютном. Больший порядок есть только в этом городе.
— Дражайшая Виктория снова льстит мне. — Молох изогнул уголки губ в подобии улыбки. — Так неприкрыто, так пронзительно. Бывает, что и боги не чужды простой лести. Как сейчас.
Рыжая обогнула стол и села справа от шизика, налив себе в точно такой же бокал, как и у Молоха, чего-то бледно-розового, тягучего. Отпила добрый глоток.
Следом за ней в поле зрения появились новые действующие лица — две близняшки. Невысокие пухленькие шатенки с отлично развитыми формами, одетые в столь откровенные наряды, что можно было усомниться, присутствуют ли эти наряды вообще…
Звякнула о тарелку выпавшая из рук Книжника ложка. Сам очкарик беззастенчиво пялился на близняшек, раскрыв рот и, казалось, позабыв обо всём на свете. Шатун с Алмазом не отреагировали с подобной откровенностью, но всё равно было заметно, что амур если не влупил в яблочко, то наверняка оцарапал ниже пояса. Одна только Лихо смотрела под другим углом, выискивая хоть один признак мутации. Признаков не находилось.
— Здравствуй, мой хороший, — слаженно промурлыкали прелестницы и поцеловали Молоха в щёки. — Сегодня будет весело, так же, как всегда?
— Всё будет зависеть от наших друзей. — «Бутафорский властелин» похлопал близняшек по обнажённым плечам. — Я очень надеюсь, что они не подведут.
Шатенки уселись слева от Молоха, положив себе первое, что попалось под руку. И почти сразу же принялись постреливать глазками в сторону насыщающегося Шатуна. Которому от такого внимания кусок в горло стал пролезать с некоторым усилием.
— Предупреждая возможные поползновения, хочу сказать. — Шизофреник в костюме звездочёта откинулся на спинку своего полукресла. — Сегодня — званый вечер, и никаких вопросов о вашей дальнейшей участи задавать не следует. Могу заверить, дав слово бога, что до завтрашнего полудня вас никто не тронет и пальцем.
«Плазма» неожиданно включилась, и по экрану зашустрили плотно вооружённые типажи, пытающиеся укокошить типажа, вооружённого только консервным ножом и несгибаемым взором, полыхающим уверенностью в будущей победе.
Молох вперился в экран, потеряв всякий интерес к гостям и ко всему остальному. Недовольно щерясь каждый раз, когда положительный элемент множил на ноль элемента отрицательного. Сейчас для него существовал только светящийся экран «плазмы». Подчиняясь какому-то наитию, Лихо посмотрела на Книжника, оторвавшегося от аппетитных форм шатенок и исподволь следящего за Молохом, будто бы сопоставляющего какие-то кусочки понятной одному ему головоломки.
Рыжая гибко поднялась, обошла стол и села рядом с блондинкой. Кривовато улыбнулась.
— Что, сука, кайфуешь? Повезло тебе.
Лихо молчала.
— Молох сегодня даже на плевки в твою сторону табу наложил, — сказала Виктория, продолжая криво ухмыляться. — Если бы не он, ты бы сейчас у меня в гостях дерьмо в два раза большей ложкой наворачивала. А я бы слышала только самые изысканные комплименты в адрес такой элитной кухни. И если б тебя угораздило поморщиться…
— Ты же — не мутант? — Лихо сделала вид, что пропустила мимо ушей всю идущую от самого сердца тираду. — Что ты забыла здесь? Среди этих?
— Ты не поймёшь! — Рыжая коротко вздрогнула, как будто внутри её нешуточно перекорёжило. — Когда тебя день за днём, в течение нескольких лет, трахают все кому не лень и даже не платят — кидают какие-то объедки, чтобы с голоду не загнулась… Да — не поймёшь ты, откуда тебе понять?
— А здесь лучше?
— Лучше! Я таких тварей видела, от мутантов отличаются только тем, что у них сквозь кожу кишки не видно или пальцы ног не срослись. А в остальном — порченые на все сто. Ты думаешь, я такая одна здесь? Ничего подобного. Нормальных  здесь тоже хватает. Которым в этом городе — лучше. Здесь они себя людьми чувствуют. Среди мутантов… Парадокс, верно? Но так и есть: распоследней мразью буду, если хоть в чём-то соврала…
Лихо ничего не ответила. Тем более что рыжая действительно говорила правду.
— Что, язык в жопе? Давай, загни мне что-нибудь про «что такое — хорошо и что такое — плохо». При нашей первой встрече у тебя душевно получалось. Да хрен с тобой, сука… Поживи пока. Я тебе только одно хочу сказать: с Молохом пойду до конца. С ним есть шансы, хорошие шансы нагнуть этот сраный мир так, как мне заблагорассудится. И уж если нагнём… То пользовать будем до невменяемости, запредельно.
Её улыбочка стала жутковато-застывшей. Блондинка отвела взгляд, понимая, что никакие доводы сейчас не сработают, будь ты хоть кумиром всех ораторов Вселенной.
— Веселись, пока позволяют. — Виктория встала. — Потом будешь остальных веселить. Уж это я могу тебе пообещать с полной уверенностью…
Лихо снова промолчала, глядя себе под ноги. Рыжая вернулась на своё место, налив полный бокал всё того же розоватого пойла. Запрокинула голову и выпила быстро, жадно. Налила ещё, демонстративно отвернувшись от блондинки.
Близняшки уже обсели Шатуна, продолжая шквальный обстрел томными взглядами. Тот выглядел скованным и подавленным, не говоря уже о том, чтобы распускать руки. В отличие от «сладкой парочки», начинающей неспешно оглаживать громилу. Книжник по-прежнему украдкой наблюдал за Молохом. Алмаз сидел, как на собственных поминках, сдержанно ковыряясь ложкой в тарелке.
Положительный герой эффектно раздербанил отрицательного, попутно сровняв с землёй заброшенное производство. Экран погас. Молох потянулся и зевнул. Повернулся к сидящим напротив него людям.
— Всем спасибо за божественный вечер. — Он смотрел равнодушно, как на кучку надоевших игрушек. — Надеюсь, что разочаровавшихся в моём гостеприимстве нет.
Четвёрка настороженно помалкивала, оставив своё мнение при себе. Очкарик сидел чуть ссутулившись, занятый какими-то одному ему ведомыми расчётами.
— Дамы, у вас есть какие-нибудь пожелания? — Молох перевёл взгляд на близняшек. — Не стесняйтесь, желание женщины — закон. А что хотят две женщины, то угодно и богу…
Шатенки игриво хихикнули и прижались к Шатуну, продолжая проказничать ручками.
— Понятно. — Молох брезгливо усмехнулся и бесстрастно уставился на рыжую. — А у вас?
Виктория отрывисто мотнула головой, её губы, похоже помимо воли, царапнула разочарованная усмешечка, тут же скрывшаяся без возврата. Лихо неслышно выдохнула, подавляя краткую, непроизвольную дрожь в пальцах. Что поделать, нет у нас полностью бесстрашных…
— Как скажете. — Сумасшедший закрыл глаза. — Тогда все могут быть свободными. Кроме нашей гостьи.
Рядом с Лихо явственно ёрзнул  Алмаз, чуть поодаль глуховато кашлянул громила. Книжник выпрямился, готовый немедленно совершить парочку каких-нибудь безрассудностей, последних в своей жизни. Лихо медленно, но твердокаменно двинула подбородком влево-вправо, подавляя всеобщее желание устроить большой красноярский погром, дав волю безграничной фантазии.
Соратники слегка увяли. Косвенными причинами этого стали недвусмысленное взятие оружия на изготовку всеми присутствующими порчеными и Сфинкс, застывший в расслабленной позе, с подначивающей улыбочкой на лице.
Лихо поднялась, ощущая, что сознание словно раздваивается, окуная её в какое-то новое состояние. К себе не было ни жалости, ни презрения, ни злости, просто она чувствовала себя как-то иначе.  Сделала несколько шагов, подходя к Молоху. Сфинкс остался неподвижен.
— Я надеюсь, эта ночь будет незабываема?
Потом она шла в сопровождении всё того же белобрысого, поднимаясь на второй этаж заведения.
В голове крутилась только одна мысль, прикипевшая, застрявшая намертво. «Всё пройдёт…»
Книжника с Алмазом увезли. Судя по всему — обратно в бомбоубежище. Шатуна отправили в неизвестном направлении в обществе близняшек.
— Сюда? — Блондинка остановилась перед единственной дверью, которой заканчивался неширокий коридор на втором этаже. — Или дальше?
— Открывай, — скомандовал Сфинкс. — Дальше тебе всё разъяснят.
Показалось или нет? Лихо надавила на дверную ручку, опуская её вниз, а привычка улавливать оттенки человеческой речи уже констатировала наличие некой иронии в слове «разъяснят». Дело было даже не в самой иронии, а в том, что любые насмешливые интонации Сфинксу присущи не были. Во всяком случае, за непродолжительный период их общения Лихо не заметила ничего подобного. Нет, конечно же, это может быть ошибкой, приключившейся от элементарного недостатка информации, а может быть, что-то стоящее. Во всяком случае — это был первый признак того, что кто-то проявляет к Молоху хоть какие-то иные чувства, кроме почтительной боязни. Посмотрим, учтём, намотаем на воображаемый ус, да поплотнее…
— Заходите, заходите… — Молох стоял к ней спиной, возле окна. — Сфинкс, благодарю. Можешь быть свободен. До завтра.
Дверь закрылась. «Бутафорский властелин», оставшийся в наряде звездочёта — или кого там? — медленно повернулся к блондинке. Так медленно, что это походило на старательно отрепетированную сценку, на какое-то заимствование… Лихо ждала.
Помещению, в которое её привели, больше всего подходило бы определение «апартаменты». Бросающаяся в глаза своей явной дороговизной внутренняя отделка: потолочная роспись, уцелевшее зеркало во всю стену, шикарная мебель, сохранившаяся почти идеально…
— Иди сюда.
— Может, сначала сполоснуться? — Лихо с некоторым сомнением понюхала своё плечо. — Конечно, если есть необходимость, то можно и так…
В следующее мгновение её с ног и до головы окутало дыхание боли. Не кромешной, выворачивающей наизнанку, а несильной, терпимой. Предварительной. 
Пронзило и сгинуло.
— Это на всякий случай, — безмятежно улыбаясь, пояснил шиз. — Чтобы ты не забывала, кто тут правит бал. Чтобы не возникло ни одной, даже самой дохленькой иллюзии, что меня можно свергнуть, как простого смертного. Я бессмертен. Я — Молох!
«А если моргала выколоть? — Лихо внутренне ощерилась, внешне нацепив маску покорности. — Совсем выколоть. Кощеюшка тоже пыжился, да на иглу сел. От передоза не крякнулся, но хорошим дело всё равно не закончилось».
Блондинка не сомневалась, что при первой же возможности сумеет свернуть шею этому тщедушному фигляру. А что далее? Хорошо, если «Дискавери» Сфинкса стоит там же, где и стоял, и деактиватор можно будет прозаически достать из бардачка. А если нет? Без шума  — вряд ли получится. И нет гранитной уверенности, что при любой попытке сопротивления сидящих в бомбоубежище Книжника и Алмаза тут же не приговорят.  Опять же, прорываться через набитый этой швалью город, где хоть кто-нибудь, да прицепится. Придётся выжидать, прокачивать варианты…
— Садись. — Псевдобог указал на стоящее в углу комнаты кресло. Роскошное, кожаное, глубокое.
Лихо безропотно протопала к нему и устроилась с максимальным комфортом. А почему бы и нет, если просят так «по-божески»?
— Мне известна цель вашего визита в мой город. — Шизик начал неторопливо прохаживаться по апартаментам, аккомпанируя своему словоизлиянию взмахами рук. — Интересно, на что вы надеялись, когда сунулись сюда вчетвером, замышляя оставить мой народ без веры в будущее. Наше будущее. Вам не понять, что мы — раса избранных! Новая раса! — Молох потряс в воздухе обеими руками, сжав кулаки. — Вы зря боретесь за выживание. Вы обречены, и это неоспоримо. Мои люди — везде! На Материк уходят лучшие, чтобы всё приготовить для моего крестового похода. Равного которому не будет в истории: как в старой, так и в новой.
«Твои лучшие кадры, в основном, доведены до нужной кондиции. — Лихо немного прикусила губу, чтобы не сорваться в хохот. — В которой возможен только один поход: до ближайшей сковородки. Или — котла… Ну да чертям на том свете виднее, кого куда».
— Поздно кусать губы. — Молох истолковал её проявление чувств по-своему. — Уже ничего не поменять, понимаете — ничего! Наша раса будет править этим миром. Все последние перемены прямо указывают на это… впрочем, это я уже упоминал. Но повторение непреложных истин никогда и никому ещё не мешало.
— А если представить, что все эти перемены — не прямой или косвенный показатель превосходства вашей расы… — Лихо вклинилась в монолог шизофреника, стараясь, чтобы её голос был просительно-извиняющимся. — Всего лишь предположить, сделать мизерное допущение: что это — нечто другое, вроде признаков глобальной катастрофы, которая грядёт в самом ближайшем будущем.
— У вас есть доказательства? — надменно спросил Молох. — Или это — заурядный бред сумасшедшего? Болтовня, не имеющая под собой никаких оснований?
— Доказательств нет. — Лихо легонько пожала плечами. — Я же говорю — только предположить…
Не рассказывать же про имеющуюся в наличии проблему этому «богу», который сам является проблемой не меньшей. На данном жизненном отрезке пути — точно. Деликатненько, по шажочку, прощупать почву — ещё куда ни шло. Кто знает, чем это может обернуться…
Молох расплылся в торжествующей улыбке фанатика:
— У вас — нет! А у меня — есть!
— Какие?
— Вера! — подняв вверх указательный палец, веско проронил шизик. — Даже боги имеют право на веру. И эта вера не может быть ошибочной. Боги не ошибаются.
— Хотелось бы верить… — Фраза прозвучала двусмысленно, но Молох не заметил этого, целиком погружённый в самолюбование.
Приступ нарциссизма прошёл только через минуту, физиономия «бога» приобрела задумчивый вид, будто он решал какую-то новую задачу, пытаясь подогнать её решение под свои только что придуманные правила.
— Хорошо! Пусть это будет катаклизм! А что изменится?
«Не поняла? — Лихо надеялась, что у неё на лице сейчас напрочь внимающая  маска, не исказившаяся никакой ошалелостью перед вывихнутой логикой собеседника. — Абзац какой-то…»
— Ничего не изменится! — Шизофреник расхохотался звонко и искренне. — Я имею в виду, в отрицательную сторону. Будет лучше. Для новой расы. Даже если произойдёт катаклизм, он будет очистительным. — Молох отчеканивал каждое слово, будто боялся, что изречённое им не дойдёт до понимания Лихо. — Раса людей, которая бесповоротно отжила своё, будет сметена с лица Земли. Навсегда и — без любых поблажек или какого-нибудь исключения в виде припасения  двух особей для нового повторения древнейшего из сюжетов… Второй раз боги не допустят такой промашки. Новая реальность, которая придёт после очищающего буйства всех стихий, — это предзнаменование невиданного расцвета новой расы. Нашей расы!
«Мама, роди его обратно, — затосковала блондинка. — Очищающая буря. Клизму бы тебе в мозг. Ребята будут в трансе».
— Одним словом — неважно, что это будет: наш крестовый поход или что-то другое, пусть даже в значительной мере облегчающее нашу задачу. Главное, что результат останется неизменным…
— А если мы не те, за кого себя выдаём? — Лихо всё же рискнула прервать напыщенную болтовню Молоха, попытавшись реализовать мысль, пришедшую ей в голову ещё в театре. Тем более что прямое подтверждение недавно обнаружилось в словах рыжей. Получалась не столь уж неправдоподобная версия событий, которую блондинка вознамерилась преподнести шизу. Последняя надежда, так сказать. Если не проскочит…
— Что ты хочешь этим сказать?
— Всего лишь то, что у нас не было никаких пагубных намерений. Мы приехали предложить свои услуги. — Лихо старалась попадать в тон Молоху, изъясняясь тем же театрально-вычурным слогом. Кто знает, может, так быстрее до сознания доползёт…
— Какие услуги? — Молох глянул всё так же брезгливо, но с некоторым оттенком заинтересованности. — Кажется, я догадываюсь… Хотелось бы услышать подтверждение.
— Почти уверена, что вы сделали правильный вывод. — Блондинка подбавила в голос неприкрытой, хотя и не всеобъемлющей лести. — Мы — наёмники.
Шизофреник надменно улыбнулся уголком рта. Незрячие глаза смотрели на Лихо как на существо низшего порядка, вдруг начавшего предъявлять какие-то двусмысленные условия.
— Зачем мне наёмники?
— Мы не просто наёмники. Точнее — до недавнего времени были ими. Но всё поменялось.
— Что именно?
— Мы хотим примкнуть к вашему крестовому походу. — Лихо посмотрела в страшные глаза, очень надеясь, что на её лице читалась незыблемая уверенность в сказанном. — Когда будет решаться судьба этого мира, мы хотим быть на стороне сильнейшего.
— А как понимать ваши предыдущие действия?
— Это была банальная проверка. Сами понимаете, ремеслом вроде нашего занимаются люди насквозь прагматичные. И верить на слово — не в наших привычках. Надо было убедиться, что всё действительно обстоит так, как нам говорили. Что здесь к такому  делу готовятся по-настоящему, не размениваясь на легковесную трепотню…
— Убедились?
Вместо слов блондинка красноречиво развела руками, выражая лицом одновременно и покаяние, и безграничное желание служить Молоху. Беззаветно и самоотверженно.
— Только я всё равно не возьму в толк: зачем мне наёмники?
— В хорошем хозяйстве пригодится любая вещь. Есть задачи, которые гораздо легче выполнить людям, чем представителям высшей расы. Я нисколько не умаляю ваших достоинств, я просто констатирую факты.
— И сколько вы хотите за свои услуги? — К надменности в голосе шиза примешалась неприкрытая брезгливость. — Зная вашего брата, никак не могу предположить, что вы будете работать за идею…
— Договоримся. — Лихо улыбнулась искательно. Стараясь, чтобы это не выглядело совсем уж подхалимски: переигрывать было нельзя. — Плата за старания — это не главное. Главное — оказаться на стороне победителя. А материальные блага — всего лишь приятное дополнение. Так как?
Если бы Молох клюнул на закинутую удочку, хуже бы не стало. Время ещё терпит, пара-тройка дней в этой компании погоды бы не сделала. Но вот количество шансов на удачный побег из города увеличивалось в разы. Во всяком случае, Лихо придерживалась именно такого мнения.
Молох замер, глядя в одну точку. Потом отрицательно мотнул головой:
— Нет.
— Почему?
— Я не буду ничего объяснять. — Шизофреник раздражённо взмахнул рукой. — Если так хочется, можете сами придумать объяснение. Любое. Мой ответ — «нет». Единственный совет, который я могу вам дать: не пробуйте ещё раз склонить меня к согласию. Я не люблю повторяться.
— Я поняла, — кротко сказала блондинка, в самом деле уже понявшая, что её план провалился по всем статьям. Неважно, переклинило ли Молоха просто так, или же этому было какое-то основание, но приходилось признать, что затея окончилась полновесным пшиком.
— Возвращаясь к теме превосходства избранной расы над…

Дверь в бомбоубежище открылась, и Лихо переступила порог. Дверь закрылась.
— Ты как?! — Книжник тотчас кинулся к блондинке. — Ну не молчи, не надо…
— Глянь-ка. — Лихо повернулась к нему правым боком, оттопыривая ухо пальцем. — У меня сперма из ушей не выливается? Не вида-а-ать? Надо же — а ведь должна бы… Густая, обильная, вербальная.
— Не понял?
— А чего тут, собственно, понимать? Тебя когда-нибудь в мозг насиловали? Извращённо, безостановочно и о-о-очень долго… Нет? А у меня сегодня была незабываемая ночь.
Очкарик оторопело булькал горлом, пытаясь что-то сказать. Лихо успокаивающе потрепала его по плечу и пошла к ближайшему топчану.
— Пожрать есть? — Алмаз, не задавая зряшных вопросов, указал на несколько посудин с едой. — А-а, остатки былой роскоши с барского стола. Пардон, с божественного. Мозги мне сношали с воодушевлением, а вот чтобы накормить хрупкую женщину — на это времени не нашлось.
Блондинка подцепила кусок чего-то запеченного и начала жадно жевать.
— Шатун где?
— Не было ещё. — Стеклорез с непонятной гримасой разглядывал Лихо. — Незабываемая ночь, говоришь? С бездной информации, надо думать…
— И не напоминай. Часов шесть без передышки: о превосходстве, недооценённом потенциале и исторической роли новой расы в самом близёхоньком будущем…
Страдальчески морщась, она вкратце пересказала содержание пафосного монолога, пытку которым ей пришлось перенести.
— Е-бул-дыц-кий ша-пок-ляк… — выговорил Книжник, пытаясь вернуть квадратным глазам первоначальную форму. — Без комментариев.
— Аналогично, — сказал Алмаз. — В паре с нашим книгочеем они могли бы открыть новые горизонты фантастического романа. Мечты, мечты…
— Я-то, дурочка небитая, начала всерьёз прикидывать, что означало скрытое «ха-ха» в голосе Сфинкса, когда он сказал «разъяснят». Но никак не предполагала, что это обернётся целой ночью жуткого, напыщенного трепа…
Снова лязгнул засов. В помещение какой-то странной походкой вошёл Шатун. Троица озадаченно наблюдала за телодвижениями громилы. Тот добрался до ближайшего незанятого посадочного места и сел с блаженной гримасой.
— Ты, это… в порядке? — Стеклорез, не вставая, помахал ему рукой. — Шату-ун…
— Пожрать дайте, — лаконично изрёк громила. — Жрать хочу.
— Все хотят. — Лихо продолжила утреннюю трапезу. — Но не все требуют в постель.
— Да ладно вам… Ноги не держат. Книжник, сделай доброе дело, принеси чего-нибудь…
Очкарик взял почти опустевшую плошку с мясом, добавил туда понемногу из всего, что имелось в наличии, и принёс Шатуну.
— А что тебя ноги не держат? — спросила Лихо. — Ты что, со всеми желающими наперегонки всю ночь носился? Скольких победил-то?
— Лучше бы наперегонки… Всю ночь под крылом амура проторчал. — Громила меланхолично принялся жевать. — А крыло было внушительным, взмахивало активно и очень величественно…
— Бедный наш Шатун, — Лихо понимающе покивала головой. — Ушатали тебя близняшки…
— Да уж, без передыху. — Шатун тяжело вздохнул, но по его лицу проскочило что-то вроде краткого умиления. — То одна, то вторая. То сразу обе. Такие маленькие и такие — эх…
— Только не говори, что тебе не понравилось, — скептически хмыкнула блондинка. — По размякшей мордашке вижу, что словил свой контейнер приятностей… Разве что не заметила я, чего же в них такого неправильного. Ладно бы у них по четыре сиськи было: две спереди и две позади. Нормальные мамзели. Не поведаешь, в чём секрет-то?
— Да всё просто. Они, когда отходят друг от друга дальше, чем на три метра, становятся сущими фуриями. Переклинивает их наглухо: агрессия через край перехлёстывает. А когда рядом — вылитые ангелы. Только вот в койке вытворяют такое, чего ангелам знать, и тем более — уметь, ну никак не полагается…
— Боги, ангелы. — Лихо взяла новый кусок. — Если закрыть глаза и обходиться только ушами, то можно решить, что мы в раю…
Плотно перекусив, блондинка с громилой отправились на боковую.
Выспались до лёгкого отупения и начавшейся по пробуждению икоты. Которая, впрочем, довольно быстро сошла «на нет».
— Тишина? — Громила икнул в последний раз и потянулся с яростным хрустом. — Ни новостей, ни даже плана идеального побега… Чем вы тут занимались, охламоны?
— Спорили, насколько непроходимую ересь ты выдашь при пробуждении. — Алмаз, лежащий на боку, насмешливо покосился на Шатуна. — Книжник настаивал на твоём здравомыслии, но я-то знаю тебя как облупленного. Причём досконально и дважды.
— Треплоид, — вздохнул Шатун. — Корифей сверхплоского юмора. Пожрать есть чего?
— А как же! — Стеклорез широко развел руками. — Шведский стол. Что характерно — на халяву. Хоть обожритесь.
— Друзья познаются в еде. — Блондинка зевнула, рискуя вывихнуть челюсть. — Был бы ты, Алмаз, настоящим другом, изловчился бы и сварганил нам с Шатунчиком какую-нибудь фуа-гру или порцайку пролетарского гуляша. Из своих носков. Так, чтобы мы слопали за милую душу и добавки попросили…
— Как обычно, зарятся на самое калорийное. — Алмаз подмигнул Книжнику. — Профессионалы.
— Мы такие…
Еду принесли где-то через полчаса после начавшегося обсуждения кулинарных пристрастий четвёрки. Мясо, овощи, какой-то безалкогольный напиток.
— На убой нас кормить не собираются, — пробубнил Шатун с набитым ртом. — С одной стороны — это радует, с другой — удручает. И когда же я буду доволен этим миром?
— Конкурс на лучшую шутку, совмещённую с философским высказыванием, можно не проводить. — Книжник потянулся за последним куском мяса. — У нас есть неоспоримый лидер.
Следующие два часа прошли в тягостном ожидании. За дверью не раздавалось ни шороха: Книжник специально бегал, выслушивал. И это было странно.
«Когда там этой долбаный аттракцион начнётся, — печально подумала блондинка. — Быстрей бы уж: только нервы зазря переводят».
За дверью послышались шаги. Лязг засова.
— К стене! Сука — пошла!

Глава восемнадцатая

Красноярский Колизей казался если не огромным, то, как минимум — впечатляющим своими размерами. Собственно, никаким Колизеем он изначально не был — просто центральный стадион, располагающийся на острове Отдыха и доведённый Сдвигом до непотребного состояния средней степени. Сохранность трибун составляла процентов тридцать, остальная часть выглядела так, будто на ней было соревнование под названием «Гонки на асфальтоукладочных катках».
Футбольное поле пострадало гораздо сильнее. От него уцелела одна треть, находящаяся в районе ворот, которые были со стороны центральной части города. Другие две трети представляли собой ямину глубиной метров пятнадцать. Самих ворот не водилось и в помине, зато имелся приличных размеров загон прямоугольной формы, сооружённый из полутора дюжин врытых в землю металлических свай, опутанных колючей проволокой, заканчивающейся на высоте около трёх метров. Проволока была натянута не совсем часто, чтобы всё происходящее внутри загона без особого напряжения просматривалось с трибун.
— Не нравится мне всё это. — Шатун высказал своё мнение первым, стоя под прицелом трёх стволов. — На что это похоже? Есть соображения?
Стволы, конечно, если рассматривать обыденную ситуацию, были сущей насмешкой. Шатун просквозил  бы разделяющее их расстояние ещё до того, как в мозгах вертухаев начала бы созревать мысль о том, что подопечный ведёт себя как-то в корне неверно… Но на нынешнем временном отрезке ситуация была напрочь незаурядная.
Они стояли на коленях, на расстоянии пары шагов друг от друга, небольшой шеренгой. Лихо, Шатун, Книжник, Алмаз. Сцепив руки на затылке и ожидая чего-то непонятного.
— Вместо отжиманий в Суровцах лучше бы пару киношек со мной посмотрели, — подал голос Книжник. — На арену это похоже. Для поединков. Гладиаторы постапокалипсиса.
— Я с Шатуном драться не собираюсь, — с вымученной усмешкой поведал Алмаз. — Буду рад, если у него аналогичные намерения…
— Ладно, раскудахтались, — сказала Лихо, оценивая обстановку. — Хотя честно признаюсь: не вижу ни одного повода для ликования… Сколько же их тут?
Уцелевшие трибуны были под завязку забиты обитателями экс-Красноярска. Плотная мутантская масса нетерпеливо колыхалась, иногда разражаясь нестройным гулом.
— Смотрите, проход какой-то. — Книжник указал подбородком влево, туда, откуда к арене был подведен явно самодельный цилиндрической формы короб диаметром не меньше двух метров. Другой ее конец уходил куда-то к трибунам и терялся из виду. Сооружён проход был незамысловато, из дугообразных металлических не то балок, не то ферм, вкопанных в землю. И на совесть обмотанных всё той же колючкой.
— Не нравится мне всё это, — буркнул Шатун. — Зато этим криворылым, как я погляжу, прямо-таки праздник…
— А ведь мы влипли, — сказал очкарик. — Слышь, Лихо? Не знаю, с кем придётся силами мериться, да только мне, как уже понятно, ловить нечего… У вас шансы есть, а у меня — глухо.
— Ша! — Блондинка дёрнула плечом, явно намереваясь рубануть ладонью воздух, но удержалась, дабы не провоцировать сторожей. — Не дребезжи коленками, книголюб. Что-нибудь придумаем. Ещё не факт, что это именно то, о чём ты ляпнул.
— Заткнись! — Стоящий в пяти метрах от четвёрки мутант затряс бородавчатым кулаком. Лихо замолчала.
— Мой народ! — Голос Молоха, который, судя по всему, находился за спинами друзей, где-то неподалёку, зазвучал негромко. Вряд ли его слышали все, но при первых звуках речи тишина установилась просто невероятнейшая.
«Взять и пёрнуть, — зло подумала Лихо. — А чего он такой патетический? Поломать кайф мальчишечке…»
— Мой народ! — Молох откашлялся, и его тенорок зазвучал чуть громче. — Совсем скоро нас ждут великие перемены. Завершится время притеснений, и люди узнают, кто на самом деле является хозяином всех угодий. Каждого клочка земли, каждого глотка воды, каждой частицы воздуха…
«Мало мне было незабываемой ночи. — Блондинка с легчайшим отчаянием закрыла глаза, жутко сожалея, что нет возможности заткнуть уши. — Точно пёрну. Лучше быстрая смерть, чем разжижение мозга».
— Вы много делаете для того, чтобы наша общая победа была абсолютной. — Шиз увлечённо продолжал витийствовать. — Не секрет, что я много требую от вас. Но я никогда не забываю и про отдых. Сегодня особенный день. Сегодня состоятся сразу четыре поединка!
«Похоже, Книжник прав. — Лихо захотелось добежать до ближайшего вертухая и, позаимствовав у него „калаш“, влупить очередью по радостно завопившим трибунам. — Влипли. Интересно, насколько сильно?»
— И в качестве подарка я предоставляю вам право выбора, — возвестил Молох. — Вы сами выберете того, кто умрёт первым!
Трибуны взревели и тут же замолкли.
— Всё очень просто. Я показываю пальцем и по вашей реакции определяю первого участника! Начинаем!
Четыре раза на трибунах начинался гвалт и вой, по мнению Лихо, не отличимый один от другого.
— Ты! — Мутант, грозивший блондинке кулаком, ткнул стволом автомата, указывая на кого-то другого, не на Лихо. И не на Шатуна. Алмаз или Книжник?
— Пошёл, быстро! — Строй сломался, и очкарик встал. Вышел вперёд, стараясь шагать как можно твёрже. Оглянулся; по бледному лицу проскользнула какая-то виноватая улыбка. Направился к загону, сопровождаемый вынырнувшей неизвестно откуда парой новых мутантов.
Лихо скрипнула зубами, наблюдая за всем этим. И ведь ничего нельзя поделать, ничего…
— Добро пожаловать! — издевательски хохотнул один из мутантов, идущий позади Книжника. — Ты, главное — быстро не окочурься, порадуй зрителей. Прыгай пошустрее — глядишь, минуту-другую поживёшь.
Дверь открылась. Книжник не успел сделать и шага, получив качественный пинок пониже спины. Влетел внутрь загона, растянувшись во весь рост. Дверь закрылась, лязгнул наружный засов, открыть который изнутри не представлялось вероятным.
Книжник поднялся, отряхиваясь, чем вызвал взрыв хохота на трибунах. Похоже, находящиеся там считали, что потенциальному мертвецу нет смысла приводить себя в какое-то подобие порядка.
«Хрен вам! — Внутри очкарика вдруг проснулась лютая, рассудочная злость. — Один я сегодня отсюда не уйду… Ебулдыцкого шапокляка вам за щеку».
Метрах в пятнадцати от загона имелось что-то вроде ВИП-ложи, помещающейся на специально сколоченном деревянном помосте с возвышением. С несколькими креслами, стоящими на нём. Молох, Виктория, Сфинкс, ещё какие-то незнакомые, отталкивающие морды…
Для сегодняшнего мероприятия «бутафорский властелин» вырядился во что-то непонятное: не то средневекового сборщика налогов, не то торговца средней руки. Бархатный синий берет, расшитый серебром камзол, кружевная рубашка, круглая бляха на серебряной же цепочке, облегающие серые трико, остроносые узорчатые туфли. Театральная костюмерная, если и не была шикарной, то уж по поводу скудости реквизита кручиниться точно не имела права.
Молох с ленцой поднял правую руку, явно давая отмашку кому-то невидимому. Книжник подобрался, перенеся всё внимание на полуметровый отрезок прохода, вдающегося в загон. Любая пакость могла появиться только оттуда.
— Ах ты мразятина… — Лихо напряжённо оскалилась, наблюдая, как по проходу тяжеловесными, рваными скачками двигается что-то продолговатое, целеустремлённое. — Камнерез. Гнида.
Размерами загон был примерно двадцать на тридцать пять метров. Камнерез выскочил из прохода и застыл, разглядывая маленькими подслеповатыми глазками нечёткий силуэт, неподвижно стоящий на другом конце прямоугольника. Издал протяжный то ли хриплый кашель, то ли рык и направился туда.
Книжник не двигался с места, разглядывая четвероногую особь высотой около полутора метров. Вытянутое, бесхвостое, чешуйчатое тело с буро-зелёным окрасом. Мощные задние лапы. Передние были похлипче, но подлиннее. Отчего существо передвигалось, держа почти двухметровое тело под углом градусов в сорок, становясь похожим на баллистическую ракету, готовящуюся к запуску. Когти, по какой-то прихоти природы, были только на задних лапах.
Морда камнереза, пожалуй, была самым выдающимся и запоминающимся элементом из всей его анатомии. Угловатая, крупная, с предельно развитыми челюстями, способными раскусывать камень. Сравнение ничуть не поэтическое — раскусывали, да ещё как… Прозвище твари было немного некорректным: скорее уж её стоило наречь «камнеедом» или «камнекусом». Но «камнерез» звучало более выразительно, тем более что когти на задних лапах обладали всё той же немыслимой крепостью и остротой и оставляли при соприкосновении с поверхностью камня неглубокие борозды. Понятно, что не всякого: тот же гранит был гораздо более устойчив, чем обычный придорожный булыжник. Так или иначе, человеческой плоти всего вышеперечисленного хватало с лихвой…
Книжник по-прежнему не двигался с места, изучая повадки противника. Тварь, весившая около трёх центнеров, была способна только на очень краткие, скоростные рывки. Перемещалась она несколько тяжеловато, но по жизни была довольно выносливой заразой.
«Опаньки. — Очкарик пригляделся, заметив нечто, требующее самого пристального внимания. — А ведь это шанс. Убогонький, но всё же…»
Он ещё раз вдумчиво оглядел двигающегося к нему камнереза. Трибуны вопили, призывая тварь действовать решительнее. Монстр, пробираясь по тесноватому проходу, пару раз приложился боком к колючке, немного разодрал себе шкуру и теперь раздражённо порыкивал, приближаясь. По шажочку, но не останавливаясь ни на миг…
«Точно, самка. — Книжник чуточку воспрял духом, углядев среди буро-зелёного окраса явственно проступающие на свет волнообразные, белесоватые полоски, украшающие морду камнереза. — И, судя по всему, с течкой… Ага, к земле припадает иногда. Есть лазеечка, есть родимая!»
Камнерез, действительно, каждые пятнадцать-двадцать секунд сгибал передние ноги, держа тело параллельно земле — ненадолго, но всё же… Сходится, всё сходится!
Обрадовался и тут же помрачнел. Там, где есть плюс, обязательно должен присутствовать минус, иначе — никакой гармонии.
Сам камнерез по внешнему виду — тварюга устрашающая, но по внутренней сути — трусоватая. Нападает только на живность, которая меньше её по размерам и желательно — по росту. Очень хорошо ориентируется на «запах страха», и, даже если вероятная добыча немного превосходит камнереза в габаритах, но проявляет признаки нерешительности, тварь обязательно воспользуется моральным преимуществом.
Лишь на протяжении «критических дней» у особей женского пола и в период брачных игрищ — у мужского трусоватость пропадает совсем, даже инстинкт самосохранения как бы притупляется. Камнерез будет опасаться  до какого-то предела, но всё равно не отстанет. А выбрав подходящий, по его мнению, момент, нападёт всенепременно…
До существа было уже метров семь, и Книжник сложил правую ладонь дощечкой, начиная двигаться по дуге.
Камнерез на миг застыл, настороженно поводя мордой, затоптался на месте, следя за перемещениями человека. Очкарик просто шёл, готовый в случае нужды сорваться на бег. Пока их с камнерезом разделяет не меньше пяти метров, бояться нечего. Когда дистанция сократится, тогда в любой момент можно ожидать смертоносного рывка твари.
Книжник чётко понимал, что это его единственная возможность уцелеть. Правда, с учётом того, что он прежде никогда не делал ничего похожего на практике, выходила почти голая авантюра. Теоретически знал, но ведь практика и теория — зачастую такие же близнецы, как ядерная физика и Камасутра…
Теперь он безостановочно двигался, держа камнереза на безопасной дистанции, иногда подпрыгивая, чтобы хоть на десяток лишних секунд сбить с толку… Вымотать существо нечего было и пытаться. Тут не справился бы и Шатун. Главное — не бояться, не показывать страха, иначе всё может завершиться быстрее, чем предполагается.
Трибуны ревели что-то неразборчивое, экспрессивное, но очкарику было всё равно. Сейчас во всём мире находилось только два организма: он и камнерез.
— Давай, давай. — Алмаз неотрывно следил за происходящей в загоне маетой.  — Двигайся, книголюб, не останавливайся…
Он понимал, что шансов у очкарика нет никаких, разве что с небес спустится тот самый ангел-хранитель, который один на всех. И камнерез покорится воле небес, став кротким, как овечка. Но из всех небожителей здесь находилась только одна сволочь с донельзя испохабленной репутацией, затеявшая этот кровавый балаган.
Лихо, внимательно следившая за прогулкой  Книжника, уже вникла, что он затеял непонятную возню явно с надеждой на другой исход, нежели на заведомый проигрыш… Если бы в загоне была она сама, то исход поединка всё равно нельзя было бы предсказать однозначно. А Книжник? Но он явно что-то крутит, слишком уж собран, можно сказать, даже необычно собран для того человека, которого Лихо привыкла видеть рядом с собой.
Очкарик пока ещё не метался  по арене-загону, но сучий потрох камнерез — чтоб ему когда-нибудь горсткой песка подавиться! — всё чаще сближал дистанцию, и разрывать её снова и снова становилось всё затруднительнее.
«Главное — угадать. — Книжник смахнул пот со лба. — Если не срастётся, я же ему — на один зуб…»
Тварь начала двигаться рваными, непредсказуемыми скачками, сигнализирующими только об одном: скоро атака. Подобным образом камнерез перемещался лишь в двух случаях: когда находился в ярости или собирался сделать решающий рывок.
Книжник на мгновение застыл, стоя боком как раз к ближней стороне арены; Лихо рассмотрела всё до мелочей: он неожиданно проворно бросился в сторону существа. Дистанция между ними была самую малость больше пяти метров — тот самый минимум, после которого активность камнереза возрастала ощутимо…  Очкарик угадал момент, когда общий настрой должен был переломиться, и просто-напросто сработал на опережение. 
Его правая ладонь, по-прежнему сложенная дощечкой, была напряжена до предела. Он рывком пересёк разделяющее их с тварью пространство. У самок камнереза имелась ещё одна ахиллесова пята. Книжник о ней не знал и действовал интуитивно, но попал даже не в десяточку, а в сердце удачи. Если монстра, имеющего в загашнике все вышеперечисленные нюансы, атаковать тогда, когда он уже сам категорически настроен на нападение, он впадает в краткое остолбенение. Нападать на него, даже находящегося в таком состоянии, с голыми руками — это первостатейное сумасшествие. Чешуйчатую шкуру твари мог взять не всякий «потрошитель», а попытка выдавить ей глаза не приводила к немедленной смерти. Зато вызывала приступ бесконечной ярости.
Но Книжник знал, что делал.
Следующий временной отрывок Лихо запомнила навсегда. Очкарик нырнул твари под брюхо, лицом вверх. Правая рука выпрямилась и, казалось, на треть погрузилась внутрь брюшины камнереза. В следующий миг Книжник откатился в сторону и на четвереньках пополз прочь.
Камнерез продолжал стоять, передние лапы мелко подрагивали. Через несколько секунд монстра заметно тряхнуло,  крупной, хоть и непродолжительной дрожью, и трёхсоткилограммовая туша повалилась на бок. Передние и задние лапы синхронно дёрнулись, и существо затихло совсем.  Из полуоткрытой пасти на утоптанную землю стекала струйка багровой жидкости.
Над трибунами повисла недоумённая тишина: похоже, никто, ни один мутант не ожидал такого завершения поединка. Троица, напротив, еле сдерживала выразительный крик, как один оскалившись в торжествующей улыбке.
Книжник стоял, обводя трибуны неверящим взглядом, и вдруг закричал, вскидывая вверх кулаки. Вкладывая в этот крик даже не ликование победы, а радость человека, сумевшего выжить. Ему было всё равно, что будет дальше; главное — что он жив. Сейчас, сию секунду…
В ВИП-ложе возникло слабенькое оживление. Виктория с некоторым ошеломлением переводила взгляд с Молоха на безжизненную тушу камнереза. Шизофреник, в наряде средневекового мытаря, выглядел задумчивым, бесстрастным. Короткое движение кистью, и ближайший к нему мутант подбежал рысцой, почтительно склонился. Молох скупыми жестами указал на Книжника, на мёртвого монстра. Придерживая правой рукой старенькую «М-16», мутант умчался в сторону трибун.
Вскоре оттуда появилось сразу шестеро порченых; засов лязгнул, и вся кодла поодиночке начала проникать вовнутрь. Книжник опустил поднятые вверх руки, но кулаки не разжал, до сих пор находясь под воздействием сделанного, готовый драться со всеми…
— Пошёл. — В загон наведался дуэт, который вёл Книжника на схватку. — Что ж ты так, сучонок? — две обоймы с сегодняшней пайкой из-за тебя проспорил. Повезло тебе…
В движениях отдающего распоряжения мутанта, несмотря на показную крутость, проявилась некоторая опаска. Вот так ведёшь на потеху зрителям сущего на вид задохлика: а он, спустя непродолжительное время, даёт укорот камнерезу. Причём — летальный, причём — голыми ручонками… С таким поосторожней требуется.
Книжник возвращался с арены если не шагом триумфатора, то явным его подобием. Троица встретила своего улыбками, которые непосвящённый человек запросто мог принять за разновидность оскала. Впрочем, всё примерно так и обстояло: матёрые звери встречали щенка, полностью доказавшего, что он действительно достоин быть в стае.
На арене бестолково возились, пытаясь убрать тушу камнереза. Исходя из законченной растерянности мутантов, это дело было им в новинку. Все прошлые разы камнерез удалялся с арены на своих четырёх. Сегодня эта традиция рассыпалась в труху, наткнувшись на кремень, имя которому — Книжник.
Монстра вытащили с арены минут через десять, надсаживаясь и упираясь рогом. Причём некоторые — ничуть не в переносном смысле.
— Праздник продолжается! — снова завёл свою пластинку Молох, но с нотками раздражения в голосе. — Второй поединок!
Трибуны бесновались.
Громила шагнул на арену с чувством собственного достоинства. Награждать его пинком, как Книжника, никто не решился. Чего ему терять-то? — того и гляди, приголубит напоследок.
Из прохода, чуть пригнувшись, стремительно выбежало двуногое, длинношеее существо с хищно вытянутой головкой. Находящееся в постоянном движении, приплясывающее, звучно щёлкающее зубами. И с небольшими интервалами издавая протяжный, почти оглушающий свист.
«Свистопляска. — Шатун хрустнул суставами пальцев. — Танцуют все».
Мускулистые ноги порождения Сдвига легко перемещали своего обладателя по арене. В отличие от камнереза, выдающего рваные, порой непредсказуемые ритм и направление движения, свистопляска была более прямолинейной. Её преимущество в атаке всегда было одно — скорость.
Если камнерез мог выдать одну молниеносную атаку, в исключительных случаях — две, то свистопляска, похоже, не уставала никогда. Пронзительный свист давил на нервы, не давая окончательно собраться для отражения атак, которые могли следовать одна за другой, без передышки.
— У Сдвига в сраке я и моя Маша. — Громила почесал переносицу. — А Маша пляшет и шарашит, расхлебать бы этой каши… Ну иди сюда.
Краем глаза он поймал местонахождение важных персон. Сфинкс, гнида белобрысая с недеформированной физиономией, сидел, чуть подавшись вперёд, в его глазах прослеживалась непритворная заинтересованность происходящим. Но в ней не было ничего от болельщика, а скорее от лаборанта, ставящего некий опыт и ожидающего конечного результата — вот-вот…
Свистопляска продолжала выкамаривать, демонстрируя россыпь костяных шипов-наростов на боках. Способных безо всякого сверхусилия мышцу распороть непоправимо.  И засесть меж ребер, выпади такая возможность…
В том, что она будет атаковать в самом ближайшем времени, Шатун не сомневался ничуть. Характер свистопляски был под стать её манёврам: или она нападает, или сразу исчезает с горизонта, не желая связываться.
«А держат-то тебя впроголодь. — Шатун посмотрел на частые капли слюны, падающие из пасти твари. — Ай, негодяи… Над животинкой издеваются. Нехорошо».
Свистопляска была уже в пяти-шести шагах от громилы, продолжая нагонять жути, примериваться…  Трибуны почти не шумели, и это затишье было напрямую связано с ожиданием скорой развязки.
Рыжая, сидящая по левую руку от Молоха, охнула от неожиданности. Сфинкс удовлетворённо откинулся на спинку кресла, словно получил результат, превзошедший все ожидания. Шизофреник разочарованно скривил губы, поморщился.
Алмаз, таращившийся во все глаза и примерно знавший, как и куда смотреть, всё равно не смог уловить момент броска. Шатун только что стоял неподвижно и расслабленно, и его уже нет на месте. Разделяющие их со свистопляской метры проткнул  смазанный силуэт, поравнялся…
В тишине раздался отчётливый хруст ломающейся шеи, на которой сомкнулись бугрящиеся мускулами ручищи громилы.
Свист смолк, как будто в глотку свистопляске с размаху загнали идеальный кляп. По трибунам пронёсся разочарованный вой. Шатун широко улыбнулся и раскланялся. Сфинкс криво ухмыльнулся, когда громила отвесил поклон в их сторону, чуть наклонил голову, желая выразить этим непонятно что…
Свистопляска лежала на земле, даже не агонизируя, неподвижная, неуклюже завалившаяся грудью вперёд. Неестественно вывернутая, даже с учётом её длины и гибкости, шея не давала никаких сомнений в том, в чью пользу закончился этот танец.
Дубль два. Монстра утащили с уже укрепившейся сноровкой, помноженной на меньший вес существа. Шатун вернулся на место.
— Третий поединок! — Из голоса Молоха пропала вся торжественность, с которой он объявлял предыдущие схватки. — Делайте ваш выбор!
…Дверь захлопнулась за спиной Лихо, тут же принявшейся разогревать мышцы. Впрочем, если сейчас сюда вползет клякса, никакая разминка не поможет. Поможет только мини-ган с полным цинком или хотя бы несладкая парочка «УРок», брошенная в центр кляксы.
Клякса не появилась.
На арену неторопливо выбрался доселе не виданный человекоподобный уродец. Длиннющие руки… даже не руки, а, кажется, лишённые костей мускулистые конечности. Выгибающиеся под любым углом, как рептилии, снабжённые тремя хватательными отростками на конце. Безволосая голова с низким, как у неандертальца, лбом сразу же переходила в покатые плечи. А ниже солнечного сплетения всё заросло густой шерстью, не позволяющей разобрать, сколько у гада нижних конечностей. Выпуклая грудь с четырьмя бурыми, почти женскими сосками. Узкие, с вертикальным змеиным зрачком глаза и безгубый рот, полный гнилушек.
Ростом человекоподобный был на полголовы ниже Лихо. Руки болтались почти у самых щиколоток, лениво изгибаясь туда-сюда.
«Откуда ж ты, красивый такой, вылупился? — Блондинка в темпе закончила разминку. — Первый блин Сдвига, что ли…»
Уродец наконец-то узрел человека, стоящего на противоположном конце арены. Задумчиво покачался из стороны в сторону и под возобновившийся рёв трибун направился к Лихо.
Опасности, с которыми столкнулись Шатун с Книжником, имели одно неоспоримое преимущество. Противостоящие им монстры были знакомы. Давно, вдумчиво изучены, вдоль и поперёк. Лихо не знала о приближавшемся к ней «красавчике» ничего. Ни повадок, ни скоростно-силовых данных, ни уязвимых точек. Ноль информации, чёрная дыра…
«Включаем метод вселенского тыка. — Лихо шустро прокачивала в голове собираемые данные, фиксируя, как передвигается уродец, биомеханику, любые реакции — на шум, на свет, на гипотетическое присутствие чёрта в ступе… — Главное, тыкать с акцентом. Неуязвимых у нас нет. Во всяком случае — не встречалось. Надеюсь, что это — не та самая встреча».
Густейшая растительность нижней части тела приближающегося персонажа чуть заметно шевелилась. Блондинка прикинула тактику схватки… да что тут прикидывать! Отоварить гнилозубого, не подставиться самой — вот и вся тактика. Главное — движение; стоишь на месте — считай, что позируешь на могильный памятник.
Уродец достиг середины арены, и Лихо двинулась ему навстречу, выходя на пространство для манёвра. Тварь была не слишком габаритной, в отличие от того же камнереза, но позволить прижать себя к колючке, загнать в угол — последнее дело.
Блондинка сократила дистанцию до пары-тройки метров. Посмотрим, что за чудо-богатырь…
Густоволосая «юбка» уродца шевельнулась как-то неправильно , чуть выбившись этим движением из уже сложившейся картины спокойствия,  а его морда оставалась всё такой же невыразительной, бесстрастной. Качество настоящего бойца — напасть, не выдав своего намерения ни единым «звоночком». И, вымётываясь из-под «юбки», как хищное создание — из засады, в лицо блондинке полетело что-то тонкое, гибкое. Смертоносное.
Лихо ушла с линии атаки рефлекторно, не раздумывая. «Юбка» шевельнулась вторично. Новая порция смерти полетела к блондинке, но та уже была на безопасном расстоянии.
«Бьём из-под ниже пояса. — Лихо беспрестанно смещалась в сторону, меняла направление. — Вот, значит, какие каверзы у нас припасены…»
Два тонких, с полсантиметра в диаметре, гибких «шланга», щупальца — или что там это такое? — увенчанные узкими, влажноватыми серпообразными окончаниями, висели в воздухе на уровне груди Лихо. Явно вытянувшиеся на всю свою протяжённость, подрагивающие, опасные… Реагирующие на каждое движение блондинки.
Уродец был раздосадован. Во всяком случае, гнилушечный провал пасти шамкнул с определённым недовольством. «Шланги» начали втягиваться обратно: неторопливо, будто бы нехотя.
«Мама, мама, что я буду делать? — Блондинка нисколько не обольстилась изменением ситуации. — Мама, мама, — как мне выживать? Все так и норовят обидеть беззащитную женщину…»
Выход был только один — пускать в ход свой дар. Нет, не на полную катушку: на одну десятую, чтобы расшатать  уродца. Выиграть толику времени и атаковать. Другого шанса нет. Если бы не эти «скрытые угрозы», можно было попробовать ввязаться в рукопашную, несмотря на то, что конечности уродца имеют преимущество на дальней дистанции. Да, но кто сказал, что он умеет ими «работать» как полагается? Что они не служат лишь для подгребания того, что упало на землю после атаки «шлангами»?
Но всё равно — рисковать не стоило. Слишком красноречиво поблёскивали влажным серпообразные окончания «выскочек». Может, это и не яд. Может, всего лишь какая-нибудь парализующая зараза. Прочувствовать разницу между тем и этим на себе — не было даже зачатка желания.
«Хоть бы булыжник какой кинули, что ли… — Лихо начала разрывать дистанцию, достаточную для того, чтобы за время концентрации уродец не успел её достать.  — Слюней и пены с трибун летит больше чем надо, но толку с них… Чего бы такого сообразить, чтобы наверняка? Убойно? А вот это, пожалуй, пойдёт…»
Блондинка пробежалась взглядом по ограждающей арену со всех сторон колючке, выискивая местечко, где она натянута особенно щедро и без провисов. Есть искомое…
Она порысила к намеченному месту, приблизилась почти вплотную, остановилась. Уродец, чуточку сбитый с толку неожиданной сменой поведения противника, дёрнулся следом.
Лихо ждала, быстро доведя себя до нужного предела, за которым можно было приступить к активным действиям незамедлительно.
Пять метров, четыре, три… Тварь приближалась, Лихо почти физически ощущала, что «выскочки» готовы к новой попытке. Что ещё шажок, и будет поздно…
Она отпустила все тормоза, мазнула  взглядом. Так чтобы со стороны не бросалось в глаза совсем уж явно, не привлекало ненужного внимания. Просто застыла на одном месте на незначительный промежуток времени, будто собираясь с силами.
По её личному опыту, после такого незначительного выброса  негатива отдача наступает не сразу: где-то через полчаса-час. Впрочем, думать о последствиях сейчас — нет смысла. Выживать надо, выживать, без оглядки на средства…
Из пасти гада потёк мучительный стон; мускулистые конечности страдальчески перекорёжились. Тело дёрнула  хорошо видимая судорога.
Лихо бросилась к уродцу, двигаясь по широкой дуге, держась настороже. Где гарантия, что даже при физической боли «выскочки» не среагируют, как обычно? Глупо было бы налететь с разбегу…
Не среагировали.
Блондинка обеими руками обхватила сзади корпус твари, оказавшейся на удивление лёгкой, и сделала несколько шагов в сторону колючки. Есть!
Старательно натянутая колючка спружинила, принимая на себя вес гада. Лихо изловчилась и пропихнула существо головой в просвет между тонкими стальными нитями, отпустила. Заполошный визг «красавчика», всем весом повисшего на раздирающей плоть человеческой придумке с почти двухсотлетней историей существования, ввинтился в общий шумовой фон, перебил… 
Блондинка отскочила назад и начала работать ногами — жестко, остервенело. Тварь пыталась освободиться, цепляясь конечностями за проволоку, распарывала плоть, визжала всё надрывнее. Лихо била, чувствуя, как проминаются под подошвами ботинок кости, и первые бурые капли жидкости начали падать на землю.
Блондинка немного разорвала дистанцию и сразу же ударила боковым, с подшагом, целясь скосом рифлёного каблука в центр спины, в позвоночник. Мощно, яростно, с выносом бедра. Нога соприкоснулась с плотью твари и провалилась  вперёд, на четверть высоты ботинка. Но так, что всевозможные вопросы о дальнейшей судьбе схватки отпали сами собой.
Уродец повис испорченной марионеткой, лужица бурой жидкости под его телом всё увеличивалась, расползалась вширь. Лихо презрительно плюнула в неё и пошла к выходу. На трибунах стояла гробовая тишина.
Остановилась возле до сих пор запертой двери, покосилась на сборище здешних богов и тиранов. Сфинкс, подавшись вперёд, что-то доказывал Молоху — без фанатичного блеска в глазах, но с бесспорно имеющимся нажимом. Правитель экс-Красноярска как-то неуверенно отмахивался, бляха на груди съехала куда-то под мышку, придавая Молоху вид несколько взъерошенный, неподобающий богу. Белобрысый настаивал на своём, зло поджимая губы, роняя короткие фразочки, явно приходящиеся шизу поперёк души.
Своего добился. «Небожитель» нерешительно кивнул, потом снова помотал головой, отменяя предыдущее решение. Сфинкс резко, безапелляционно бросил ещё несколько слов, дожимая  собеседника…
Молох тяжело, почти обречённо вздохнул, опустил веки, будто какие-то колебания ещё присутствовали. Белобрысый смотрел на него, не отрываясь. Шиз еле заметно шевельнул губами, добавив к этому такой же, почти незаметный наклон головы. Сфинкс осклабился, с каким-то мстительным удовлетворением устраиваясь в кресле поудобнее. Праздник продолжался.
Лихо встала на своё место, по пути назад успев ободряюще подмигнуть Алмазу. Бог — настоящий конечно же, а не это напыщенное убожество, находящееся в пределах видимости, — троицу любит, но исключения, как водится, ещё никто не отменял.
Алмаз отправился на арену, повинуясь красноречивым жестам охранников: завершающий праздник поединок обошёлся без объявления. Чего тут объявлять? — и так всё понятно.
«Сдаётся мне, что зверинца в „мутантовке“ больше не существует. — Лихо разглядывала выходящих на арену двух амбалистых мутантов, вооружённых устрашающего вида ножичками. — А нечего было домашних зверюшек на людей, за которыми — Родина, натравливать…»
Ножевым боем порченые в какой-то мере владели. Расчёт, по всей видимости, строился всё же не на этом. Рядом с этими битюгами стеклорез смотрелся в подавляющей степени неубедительно. Росточком пониже, в плечах поуже, мускулатура вообще — если не одно расстройство, то явно — не повод для гордости…
Откровенно забавляясь, Алмаз позволил этим гоблинам погонять себя по загону. Но не более одной минуты. Не допустив нанесения ни одной царапины. Человек, проживший семнадцать годочков в атмосфере, на девяносто девять процентов приближенной к армейской, запросто может иметь чувство юмора (пусть даже это утверждение идёт вразрез с одной поговоркой, давно получившей пропуск в умы человечества)… Равно как и превосходную физическую подготовку.
Спустя шестьдесят секунд один из мутантов, голова которого была похожа на розоватый, подгнивший кочан с глазами и ртом, понял всю глубину своего заблуждения касательно победы без особых усилий.
Стеклорез поймал бьющую руку на приём, выломав  предплечье. Акцентированно притоптал  поверженному мутанту харю подошвой ботинка и подхватил с земли выроненный нож.
Бросок. Неплохо сбалансированный, примерно трёхсотграммовый клинок, брошенный Алмазом с пяти метров, по рукоятку вошёл в грудь второго участника шоу. Эп! — уноси готовенького…
— Я так и не понял… — Алмаз занял своё место в шеренге, по совместительству превратившейся в невидимый пьедестал почёта. — Вы-то хоть покувыркались, а мне что — партия в поддавки выпала?
Трибуны разочарованно свистели, гомонили, требуя моральной компенсации.
— Я объявляю пятый поединок! — Лихо зло выдохнула, услышав голос шиза. — Если он завершится в пользу наших гостей, дарю им жизнь. Если их боец проиграет, всем остальным придётся испытывать судьбу по-новому. Даю слово Молоха!
С трибун покатился полувой-полурёв. До предела насыщенный какими-то новыми, обожающими  оттенками. Матерящаяся сквозь зубы Лихо вывернула голову, пытаясь увидеть места для избранных; разгадка, несомненно, была только там и нигде больше…
Сфинкс — «потрошителя» ему в анус! — шёл к арене. Без излишней спешки: пружинистой, стабильной  походкой. Лицо его было почти скучающим, но глаза… в глазах Лихо увидела разгорающийся огонь страсти.  Блондинка несколько раз сталкивалась с людьми, у которых в глазах порою появлялся точно такой же не сопоставимый ни с каким другим огонёк. Сигнализирующий о том, что у его обладателя наметилась цель, сбить с которой его может только прекращение земного существования…
— Пошёл! — Шатун вышел из шеренги. — Дёрнешься, пристрелю!
Комментировать такие возмутительные, как по своей глупости, так и прочим параметрам, высказывания громила не стал. Схватка со свистопляской была разминкой, потехой.  Сейчас его ждал противник гораздо более жуткий.
Шатун в полной мере осознавал: его проигрыш — это билет в один конец — для всех остальных. Понятно, почему Сфинкс начал именно с него. Или всё решится в первом же поединке, или оставшаяся троица будет выходить на арену с чувством неотвратимой гибели. И нет ни малейшей уверенности, что эта гибель будет быстрой. А также — не слишком мучительной…
Два человека стояли на расстоянии примерно пяти метров друг от друга. Молчаливые, не напряжённые, но настороженные. Матёрые хищники перед прыжком. Прыжком, который может оказаться последним.
Первым вроде бы начал Шатун. «Вроде бы» — потому что сказать с полной уверенностью было невозможно. Два смазанных силуэта соприкоснулись,  пробыв в контакте чуть больше времени, чем требуется для того, чтобы моргнуть. Отодвинулись  друг от друга, замерли в защитной стойке.
Лихо смотрела во все глаза. Шатун выглядел нормально, сумев показать Сфинксу, что вакансия первого парня на деревне продолжает оставаться открытой.
Белобрысый тоже казался нисколько не огорошенным: рожа — конечности — воинственный дух, все были в наличии. Но некоторая, пусть и амфорная озадаченность  на физиономии человека с древнеегипетской кличкой всё же присутствовала.
Никто из троицы не мог предсказать исход схватки: эпизода на мосту для каких-либо выводов было недостаточно. Там, во время первой стычки, в заначке у Сфинкса был эффект внезапности, сыгравший свою решающую роль. Сейчас же Шатун чётко знал, кто перед ним, и надо было вывернуться наизнанку, превратиться в нечто большее, чем боевая машина с привычными  параметрами, но выстоять. Уж если копать чутка поглубже, то — мы в Сибири, граждане! — сфинксов в этих краях испокон веков не водилось, а вот шатунам здесь — самое раздолье…
Контакт, отход. Контакт, отход. Не было видно ни увёрток, ни финтов, ни ударов. Только сталкивающиеся размытые силуэты, пока ещё прощупывающие сильные и слабые стороны противника. Речь уже шла не об увеселении толпы — о репутации.  Столкнулись не два бойца экстра-класса. Сошлись две силы, олицетворяющие собой, как бы банально это ни звучало, добро и зло. В конце концов, вся наша жизнь — не что иное, как смертельная битва этих двух самых могущественных в мире стихий…
«Давай, давай… — Троица с мятущимися лицами следила за самой выдающейся в истории Сдвига рукопашной схваткой. — Давай, ебулдыцкий шапокляк… Ушатывай, за всё!»
Пробежала минута, вторая… По разбитой губе и понемногу распухающей левой скуле Шатуна стало ясно, что белобрысый превосходит громилу если не в технике, то в скорости. Сам он был невредим, и вряд ли громила попал хоть раз: если Шатун попадёт хоть единожды, неважно куда… В принципе, урон такого свойства для Шатуна, с его болевым порогом, был не урон. Досадное недоразумение, мелкая неувязочка… Но Лихо, знавшая громилу чуть лучше других, понимала, что всё начинается с малого. Если не в ближайшие пару-тройку минут, то через четверть часа при таком же раскладе Шатун сдаст позиции. Некоторые болевые точки, будь ты хоть шатуном, хоть единоличным воплощением сразу трёх столпов единоборств — Морихея Уесибы, Брюса Ли и Масутацу Оямы, никуда не деваются…
Сфинкс насел, начиная переламывать течение схватки. Шатун был уже полностью видимым, уйдя в пассивную защиту, крутясь на месте, а вокруг него порхал белобрысый, как борзая — вокруг косолапого, и всаживал удар за ударом: неразличимые глазу, но никак не щадящие. Если бы не феноменальные способности Шатуна держать удар, всё было бы кончено уже сейчас.
Громила тоже осознал это, несмотря на свой дар, благодаря которому он долгое время оставался неуязвимым: Шатун был законченным реалистом, никогда не предающимся влиянию гибельных иллюзий. Он не собирался сдаваться, держался, ловил каждое движение Сфинкса, по-прежнему отыскивая слабину… но слабина не проявлялась. Клятый мутант не переводил поединок в стадию игры  — для пущего удовольствия публики. Он понимал не хуже громилы, с кем свела судьба, и всаживал каждый удар без намёка на послабление. Длинными и короткими сериями, с примесью холодной, расчётливой ярости. Большей частью — не пробивая защиту Шатуна, но всё равно это уже был как минимум моральный перевес…  Который зачастую важнее физического.
Лихо оглянулась на зону особо важных персон. Рыжая торжествовала открыто, сучьей улыбочкой встречая каждую атаку Сфинкса. Молох был посдержаннее, но тонкие губы шиза кривились явно одобрительно. Руки нестерпимо зачесались, желая ощутить тяжесть какого-нибудь многозарядного аргумента, способного расчехвостить эту почти оргазмирующую пакость до состояния полной невесомости…
После очередной атаки белобрысого Шатун припал на правую ногу, перекатился вбок, используя начавшееся, пусть и не по его воле, движение. Отмахнулся от насевшего мутанта, почти достал — судя по суетливости,  с которой Сфинкс ушёл в сторону. Быстро повернул голову, отыскивая взглядом друзей.
Блондинка глубоко выдохнула, понимая, что придётся сделать то, чего она ещё никогда не делала. Безо всякой и всяческой гарантии на успех. Но выбора не было. Или Шатун умрёт спустя несколько минут, а потом — вся оставшаяся троица.
Трибуны надсаживались на пределе сил, поддерживая белобрысого, уловив однозначный перелом в схватке. Лихо дождалась повторного взгляда громилы, кивнула, давая понять, что без помощи он не останется… Во всяком случае — без попытки оказать помощь.
Блондинке приходилось применять свой дар два раза подряд с неизменно превосходным результатом. Но это было с неподвижной целью, находящейся на расстоянии не более трёх метров, а не так, как это предстояло сделать сейчас, с учётом произошедших перемен… Отдача  ещё не подкатила, но при мысли о возможном отходняке становилось не по себе.
«Шебуршись ты в рот… — Лихо начала концентрироваться, чувствуя приближение изменённого  состояния. — Давай, мясистый, кантуй его поближе. Ну!!!»
Шатуну не требовалось дополнительных согласований. Они слишком долго знали друг друга, чтобы сейчас не размениваться на уточнения. Задача была очень проста по сути — подогнать Сфинкса в ту точку арены, которая ближе всего к Лихо. А что касается реализации… ну это уж как получится. Не боги мы, что уж тут поделаешь…
Громила выбрал самый простой, не вызывающий излишних сомнений путь. Уйдя, а точнее — продолжая оставаться в пассивной защите, не слишком быстро, но и не слишком медленно он смещался в намеченный сектор арены. Лихо ждала, старательно гася, кажется, уже начинающиеся симптомы возмещения… 
Лихо увидела, как Шатун, стоя лицом к ней, немного опустил руки, будто вся его выдержка дала сбой, открываясь для атаки… Сфинкс клюнул на приманку и ворвался в образовавшуюся брешь со шквалом ударов. Блондинка почти физически ощутила, как больно Шатуну, старающемуся удержать белобрысого рядом с собой ещё на долю секунды, ещё на одну… Любая из которых могла стать для него последней.
Лихо хлестанула  взглядом по фигуре Сфинкса, пребывающего в относительно статичном состоянии, не совсем, конечно… но он хотя бы находился на одном месте. Она никогда не делала это так : не поймав взгляда противника, на таком расстоянии, да ещё и сзади… Но выбора не было. У Шатуна вряд ли получилось бы развернуть белобрысого лицом к ней. Пришлось импровизировать, выкладываться без остатка. Блондинка чувствовала, что не иначе как от отчаяния, но её сила  стала немного другой. Более пробивной, что ли… Спустя секунду внутри черепа образовалась чёрная дыра, безостановочно и без остатка всосавшая в себя сознание.
Книжник как-то растерянно, жалостливо пискнул, увидев, как Лихо падает ничком и застывает в полном беспамятстве. Дёрнулся было к ней, замер, не отрывая взгляда.
Трибуны в очередной раз разразились гвалтом и вдруг замолчали. Как будто на стадион упало громадное звуконепроницаемое покрывало, отсёкшее улюлюканье, рык, любой шорох…
Алмаз, не сводящий глаз с арены, увидел, что впавший в подобие бойцовского экстаза Сфинкс вдруг замер, вскидывая руки к голове. В следующий миг громила, с разбитым в кровь лицом, сделал быстрый, скользящий шаг вперёд…
Мощные лапищи Шатуна, которые играючи разламывали пополам удерживаемые на весу кирпичи, хапнули  белобрысого. Капкан захлопнулся.
Громила коротко напрягся, превращаясь в живой пресс, сминая попавшего к нему в объятия противника. Изо рта Сфинкса не успело вырваться ни звука. Грудную клетку раздавило с такой же лёгкостью, как подошва армейского ботинка давит сгнивший орех…
С нескрываемым ужасом вскрикнула Виктория, не отрывающая взгляда от Шатуна, в руках которого безвольно обвисло скомканное  в своей верхней части тело белобрысого.
Шатун разжал тиски.  Сфинкс выпал из рук громилы на землю нелепой, абсурдной, будто сделанной каким-то умалишённым мастером куклой. Рыжая уже не кричала, она просто сидела, прикрыв ладонью рот, резко контрастируя восково-бледным лицом с огненными локонами. Молох то порывался встать, то садился обратно, а его юношеское лицо медленно, но неотвратимо из розового делалось красным, почти багровым.
Шатун вытер-размазал рукавом кровь с разбитой физиономии, покачнулся и сел на землю. Алмаз, вертящий головой в разные стороны, чтобы быть в курсе меняющейся обстановки, в очередной раз наткнулся взглядом на громилу.
Шатун сидел на земле и плакал. Не рыдал напоказ, картинно раздрызгивая слёзы по небритым щекам, а изредка вздрагивал необъёмными плечищами, стараясь сдерживать, но — не получалось…
Если верить паре недлинных чистых дорожек на щеках громилы, слёзы были скупыми, но они были. Видеть плачущего Шатуна казалось такой же дикостью, как заподозрить Андреича в некрофилии с элементами садомазо. Но Шатун плакал, не делая попыток подняться на ноги.
Молох наконец-то выбрал для себя какую-то одну линию поведения. Возле арены и внутри неё вдруг стало очень много мутантов. Поднимающих с земли бесчувственную Лихо, заставляющих встать на ноги Шатуна, окруживших Алмаза и Книжника.
— Двигай. — Коренастый порченый с «Мосбергом» в руках и «стечкиным» за поясом хотел было ткнуть Алмаза стволом в поясницу, но в последним момент явно стушевался. — Шевелись…
На шее у него, начинаясь от уха и уходя дальше — под линялую, не совсем чистую футболку, красовались чёрные нашлёпки вроде родимых пятен. Но точно не пятна, они обычно не находятся под кожей и не имеют привычки медленно курсировать туда-сюда, сдвигаясь на сантиметр-другой и возвращаясь обратно.
«Вернули бы мне пятновыводитель… Я б прибрался, — подумал Алмаз. — А глазки-то у тебя шныряют, пятнистый. Дёргаешься: а ну как я тебя огорчу аналогично тем двум? Жаль, совокупность обстоятельств не позволяет…»
Молох, с несомненными признаками душевной маеты, измерял нервными шагами уже знакомый по вчерашним событиям зал.
Книжник покосился на блондинку, по-прежнему пребывающую в беспамятстве и уложенную на кожаную банкетку. Глянул на стеклореза, стоящего в метре от него. Шатун, покачиваясь, обретался у декоративной витой колонны, придерживаясь рукой: ноги громилы то и дело подгибались, но Молох не разрешил сесть или лечь. Предложив на выбор — пулю или выполнение указаний. С десяток мутантов, торчащих в зале, не давали повода усомниться в том, что первый предложенный вариант будет тут же воплощён в жизнь.
Пять минут назад лица, приближённые к Молоху, пытались вернуть Лихо в сознание путём доброй порции пощёчин и пары чувствительных тычков по рёбрам. Блондинка не приходила в чувство, никаким местом не реагируя на внешнее воздействие. Шиз немного подумал и велел прекратить нелирическое обращение с женщиной. Не поддавшись на призывы присутствующей тут же Виктории пристрелить блондинку и Шатуна.
Час назад она предлагала более расширенный вариант, а именно — пустить в расход всю четвёрку прямо на стадионе. Одному Молоху ведомо, какими соображениями руководствовался лично он, с ходу отклонив настоятельные требования рыжей. И теперь Книжник с Алмазом выжидали непонятно чего, наблюдая за метаниями ряженого… 
Виктория сидела в углу зала, опрокидывая уже, кажется, шестой по счёту бокал чего-то алкогольного. Злющим и хмельным взором испепеляя разбитый профиль громилы. Между ней и переправленным в мир иной Сфинксом, вне всякого сомнения, было что-то, выходящее за рамки объединённой борьбы мутантов за светлое будущее. Женщина, у которой убивают близкого или человека, который мог бы им стать, ведёт себя иначе, чем женщина, потерявшая просто сподвижника. Пускай даже — не самого заурядного.
— Кто вы такие? — Молох резко остановился. — Зачем вы появились здесь? Я… я страшно промахнулся, послушав Сфинкса! Боги тоже делают ошибки, даже непоправимые ошибки… Но я должен знать, кто вас подослал! На кого вы работаете? Вы — не наёмники, это был просто отвлекающий манёвр. Я должен устранить эту угрозу прежде, чем мой грандиозный план, мой крестовый поход начнётся. Рассказывайте всё, или вы наконец осознаете, что такое гнев Молоха. Только не говорите мне, что всё это — нелепое совпадение, глупейшее стечение обстоятельств. Что вы четверо оказались здесь совсем не за этим…
Алмаз скрипнул зубами, глядя на шиза, лицо которого превратилось в маску безумца, свято уверенного в своей правоте. Готового на всё, чтобы её подтвердить.
Надо было что-то делать, что-то говорить, придумывать. Но в голове — после последних, отнюдь не похожих на беспечный отдых событий — было практически пусто.
«Не вовремя Лихо отключилась… — Стеклорез чуть не застонал от подкатывающей к горлу безнадёги. — Она бы выдала сказочку про законспирированную организацию „Белый Бычок“. Со всей её сложной, строго засекреченной структурой и ключевыми фигурами… У меня так не получится, но что-то надо делать, надо!»
— Я всё скажу! — Книжник вдруг рухнул на колени и, оскальзываясь на полу, пополз в сторону Молоха. В голосе очкарика перемешались мольба, испуг, подобострастность. — Всё, что вы хотите знать! Это страшные люди, они взяли в заложники мою мать, меня заставили! Вы должны помочь мне, пожалуйста!
Он зашёлся в натуральной истерике. Звучно ударился лбом об пол, повалился на бок, блеснули слезинки, катящиеся из уголков глаз. Алмаз оторопело следил за выходкой  Книжника, пытаясь как можно быстрее разобраться в хитросплетениях задумки, воплощаемой в жизнь. Счёт шёл на секунды, и Алмаз — ориентируясь на вышеупомянутых «страшных людей» плюс «маму в заложниках» — сделал зловеще-раздосадованное лицо, вперившись взглядом в ползущего к Молоху очкарика. Книжник ни за что не стал бы выдавать подобную ересь просто так, а значит, был в этом какой-то глубинный смысл, возможно даже (точнее — наверняка), ключик к спасению…
Шатуна, похоже, обуревали идентичные мысли, но одарил ли он всех присутствующих мимикой сданного с потрохами Терминатора — понять было почти нереально. Измазанное кровью лицо и так выглядело страшным: не было никакой нужды в дополнительных эмоциях…
— Не убивайте меня… — Книжник принялся всхлипывать, мелко сотрясаясь всем телом. — Поверьте, у меня не было другого выхода!
Молох смотрел на него с брезгливым любопытством. С лица Книжника упали очки, он вернул их на место непослушными руками, закинул голову, с мольбой всматриваясь в лицо «бутафорского властелина».
— Не убивайте… — Очкарик подполз вплотную к Молоху, принялся неистово покрывать поцелуями его обувь, поднимаясь выше… — Я готов присягнуть на верность: всё, что вы захотите. Не убивайте, умоляю.
Молох, на лице которого осталась брезгливость, а любопытство сменила откровенная скука, шевельнул ногой, отталкивая Книжника от себя.
— Рассказывай всё…
— Я лучше покажу… — Очкарик с откровенно холуйской улыбочкой завертел головой, смотря то на Алмаза, то на Молоха. — Так вы всё поймёте гораздо быстрее и лучше. Я не буду никого покрывать, это изначально было самоубийством, я говорил им, говорил… Умолял, доказывал!
— Показывай.
— Мне нужен нож.
— Дайте ему нож, — Шиз махнул рукой кому-то из мутантов. — Быстрее… Только не думай, что тебе удастся убить меня. Я — бог, я бессмертен.
— Я покажу! — Книжник пополз обратно к Алмазу, всё так же стоящему с характерным лицом наглухо и бездарно провалившегося ликвидатора. — Всё дело в нём, остальные просто пешки. Бессмысленный антураж…
— Не давайте ему ничего! — пьяно крикнула Виктория, пытающаяся подняться на ноги, но Молох даже не повернулся в её сторону. — Они все заодно…
Алмаз посмотрел на шиза, у того было лицо человека, нащупавшего какую-то ниточку, идущего по следу, собирающегося распутать этот клубок во что бы то ни стало… Любые доводы, любые возражения пропадут втуне: Молох попался на удочку очкарика, наживка уже была во рту. Оставался один пока что непрояснённый нюанс. Когда и кто будет делать подсечку…
Он незаметно оглядел остальных мутантов, присутствующих в качестве статистов на этом дурном спектакле. По сравнению с прошлым вечером что-то изменилось, произошёл какой-то незримый перелом, стрелка весов влияния  качнулась, пусть и на полделения, но в пользу четвёрки.
«А ведь вам страшно, падлам… — Стеклорез упёрся прессующим  взглядом в ближайшего к нему порченого. Тот — никаких двусмысленностей! — вздрогнул от появившейся внутрях  неуютности. — Я смотрю, здесь нет зверюшек,  с прохладцей относящихся к нашему присутствию в этом уютном местечке».
Молох, всецело поглощённый новым виражом интриги, следил за Книжником, с вымученной улыбочкой принимающим штык-нож от одного из мутантов.
— Сейчас, сейчас… — Он суетливо приблизился к Алмазу, загораживая его от «властелина». — Они зашили это у него под кожей… Они проговорились, думали, что я сплю. А я всё слышал!
Алмаз увидел его лицо, находящееся совсем рядом, полностью изменившееся, скованное. Лицо человека, сделавшего, пожалуй, самую  крупную ставку в своей жизни. На том самом игровом столе, где на месте банкомёта сидит персона самого аскетического вида, одетая с угольно-чёрный балахон с капюшоном.
Тёплая сталь штык-ножа скользнула в ладонь стеклореза. Тот сжал пальцы, ухватывая лезвие — привычно, почти радостно… Губы Книжника беззвучно и непродолжительно шевельнулись, и это шевеление сложилось для Алмаза в короткое: «Крикну — бросай». В следующее мгновение очкарик начал разворачиваться лицом к Молоху, делая длинный шаг влево и выбрасывая левую же руку в сторону.
— Вот оно! — Он ткнул ладонью с растопыренными пальцами в направлении шиза, демонстрируя что-то, якобы находящееся на ней. Молох машинально повернул голову, пытаясь понять, что показывает Книжник, и выпустил Алмаза из поля зрения.
Стеклорез метнул своё оружие, не принимая никаких картинных поз — скупым, резким движением «из-под юбки». За разделяющее его и Молоха расстояние лезвие сделало всего пол-оборота, разворачиваясь острием к правителю «мутантограда».
«Главное, чтобы не начали шмалять с перепуга». Алмаз, как завороженный, следил за полётом штык-ножа, не двигаясь с места. Мысли текли как-то отстранённо, словно бы душой он был в другой реальности. На один миг душу вдруг царапнул  слепой ужас: а вдруг Молох и в самом деле бессмертен, и все их рискованные потуги — не более чем бессмысленный набор телодвижений. Что сейчас всё пойдёт прахом, и бог по-настоящему рассердится. 
Нож вошёл в левую сторону шеи, чуть повыше кадыка, под небольшим углом. Шизофреник широко отрыл рот, будто желая вынести Алмазу своё порицание. Из горла вырвалось лишь бессвязное хрипение. В зале все замерли, с недоумением наблюдая, как первые струйки крови, брызнувшие из пробитой шеи, окропляют белую ткань кружевной рубахи. Как неспешно, совсем не грациозно, падает на пол юношеская фигурка в театральном наряде: некрасиво, без всякой возвышенности  раскидывая руки, которые он перед смертью успел поднести к горлу. И возможно, даже понять, что его кровь ничем не отличается от обычной человеческой…
Во взглядах мутантов Алмаз увидел без малого суеверный ужас, вызванный таким никак не допустимым в их представлении способом ухода  бога. Молох действительно был для них небожителем, спустившимся сверху, чтобы установить свой порядок, где всем порченым будет отведена новая, несравненно более выдающаяся роль… Несомненно, были и другие мутанты — изрядно потёршиеся на Материке, в приличном удалении от Красноярска. Учитывая их незатейливый и прямолинейный внутренний мир плюс отсутствие Молоха в пределах быстрой досягаемости, можно было сказать, что божественный ореол шиза предельно потускнел в их памяти. Там не было никакой идеи о мировом господстве новой расы, зато была полная свобода и возможность брать всё что надо, не считаясь с мнением других. Делая для себя иной вывод только тогда, когда приходилось раскидывать мозгами. Некрасивым, серым веером — где придётся…
Зато основная масса порченых, постоянно варящихся в собственном соку под зажигательные лозунги Молоха, имела совершенно другое мнение на этот счёт. Которое в настоящее время очень совпадало с устремлениями Алмаза и Книжника.
— Что замерли? — Очкарик обвёл помещение стылым взором, в котором теперь сквозило что-то от повадок только что упокоившегося Молоха, поочерёдно останавливаясь на каждом присутствующем. — Есть ещё желающие отправиться вслед за этим?
Через несколько минут обезоруженные мутанты столпились в углу зала, находясь под недреманным присмотром стеклореза, расположившегося в компании конфискованных «дыроделов».
— Бибика наша где? — Книжник деловито покачивался с носка на пятку перед прижатой Шатуном к стене быстро трезвеющей Викторией, уже понявшей, что она влетела в передрягу. — Вещички наши где? Работай языком, шалава… Скальп до пяток сниму, бля буду.
— Машина ваша рядом, — Рыжая выглядела крайне подавленной. — Вещи, по большей части, в нашей…
— А ваша где?
— Там же, где и ваша.
— Вот и ладненько… — Книжник зло ощерился и двинул рыжей в солнечное сплетение. — Это за всё прошедшее. Гнида. Молись своему Молоху, чтобы вот эти двое не рассвирепели. А то запорхают твои ошмётки по всему Красноярску…
Вика судорожно раскрыла рот, пытаясь вдохнуть. Книжник отвернулся и пошёл к Алмазу.
— Что дальше? — Стеклорез мрачно улыбнулся одному из порченых, покачал стволом автомата. — Маскируем тебя под безвременно усопшего и валим отсюда? Или что?
— Я тебе дам — «моргала выколю!». — Книжник невесело усмехнулся. — Собственно, есть одна задумка. Авантюрная до бессовестности. Хотя одну схемку  мы сегодня уже провернули, пусть экспромтом, зато неподражаемо. Ещё одна должна проскочить, согласно имеющему право на жизнь закону парности… К сожалению, наличествует некая шероховатость, и устранять её придётся тебе. У меня не получится.
— А что вообще было-то? Ну твой спектакль. Я так и не понял.
— Потом расскажу, если из города уберёмся. И предупреждаю сразу: пока Лихо в полном неведении наших проблем, командую я.
— Ладно, потерплю тебя в главнокомандующих… Что за загвоздочка? — колись, книгочей…
— Да дел — на один чих… Правда, насквозь отвратительный.

Глава девятнадцатая

«Горыныч» медленно ехал по Красноярску. Коммунальный мост и идущая параллельно «железке» Семафорная улица остались позади. Внедорожник вырулил на трассу «М53», ведущую к выезду из города.
— Сиди, первая леди местного зоопарка. — Книжник глянул в зеркало заднего вида и веско похлопал ладонью по рукоятке «беретты», реквизированной у одного из мутантов. — Как изящно изъясняются герои боевиков с ограниченным бюджетом: «Если что, то первая пуля — тебе». Несмотря на то что из-за твоих поганых амбиций в копилку моего жизненного опыта упали не самые приятные впечатления, жить тебя оставим. Условие ты знаешь: мы из города — ты из машины. Сиди, маячь внешностью… Немного осталось.
— Слышал я о пупсиках на капоте. — Алмаз бросил быстрый взгляд на край капота. — Врубаюсь, конечно, что у нас никоим образом не свадебный кортеж… Но всё равно — какой-то чересчур чернущий юмор получается.
Голова Молоха, наскоро закреплённая на крышке капота со стороны бампера, уже безвозвратно  невидящими глазами смотрела в пространство.
— А нет тут никакого юмора, цвета помыслов бывшего предводителя ни — фига — не — дворянства. — Книжник кивнул на нелепо и страшно выглядящий предмет,  при виде которого подавляющее большинство попадающихся навстречу мутантов просто-напросто цепенели. — Есть только не самый утончённый расчёт, сделанный с упором на психологию среднестатистического мутанта… И ведь работает, ебулдыцкий шапокляк. Сам удивляюсь!
— Ублюдок, — выдохнула рыжая. — Откуда вы взялись-то…
— Неважно, откуда мы взялись. — Книжник поправил очочки, печально ухмыльнулся. — Главное, что ехали мы себе, никого огорчать не собирались. За проезд заплатив по вашему грабительскому прейскуранту… А тут — ты с оскорблённой гордостью. Остановили нас, притеснять взялись — что было сил; что, в данное время тебе легче стало? Тем паче что во Владимире Лихо была права по всем пунктам. Ехала бы ты себе в «Дискавери», мечтала о мировой революции и своей выдающейся роли в этом знаменательном событии. Ох, дура…
Виктория зло выдохнула, но промолчала. Она сидела рядом с Шатуном, пристёгнутая найденными в «Лендровере» наручниками к поясному ремню громилы. На запястьях Шатуна они сходились еле-еле, и он плюнул на такой расклад, найдя другой выход из ситуации. Бессознательная Лихо лежала в багажном отделении на шёлковых шторах, оборванных очкариком с ресторанного карниза.
— Я так и не понял, как ты сообразил, на что можно зацепить Молоха? — спросил Алмаз. — Расскажи боевому товарищу, похвались смекалкой…
— Фильмов надо больше смотреть, — с абсолютной серьёзностью заявил Книжник. — И мозгам отдых, и, как выяснилось, в некоторых жизненных перипетиях могут оч-чень неплохую службу сослужить. Ладно, не отвлекаемся: кажись, блокпост замаячил.
Он повернулся к рыжей, упёрся тяжёлым взглядом в переносицу. Шатун уважительно покачал головой: взгляд у очкарика был по-настоящему пронизывающий, жёсткий. Мужи-ик…
— Добавлять ничего не буду. Разеваешь рот только для того, чтобы довести до сведения бдящих здесь жутиков,  что беспрепятственный проезд должен быть обеспечен в самые сжатые сроки. Если что-то не так — пеняй на себя. Если нарисуются причины, вынудившие Шатуна немного напроказить на прощание, ты будешь ему не помеха. Оторвёт тебе руку, и вся печаль… Не слышу?!
— Поняла.
— Во-от так, умница… Сделай лицо попроще. Выпустим мы тебя, и пойдёшь выправлять ситуацию. Вожди остались в истории, но идеи-то никуда не делись. Пойдут за тобой угнетённые массы, не разбегутся же в одночасье…
Рыжая свободной рукой поправила волосы, попыталась улыбнуться.
— Молодец, стараешься, — хмыкнул Книжник. — Отпустим тебя, слово даю. И даже трахать не будем на прощание, веселой троицей. Нешто мы звери какие?
Виктория отчётливо поёжилась.
— Всё, собрались! Рыжая, если будут дополнительные вопросы, лепи про заговор на самых верхах. А мы — группа быстрого реагирования, сумевшая удержать ситуацию под контролем. Не совсем тупая — сообразишь, какой лапши навешать. С Богом! Ну вы меня поняли…
«Горыныч» остановился, повинуясь поднятой вверх руке одного из блокпостовцев. Мгновением позже тот наткнулся взглядом на отрезанную голову Молоха, растерянно затоптался на месте, то пытаясь лапнуть висящий на груди «дыродел», то желая оказаться подальше от этих неподвижных, внушающих немедленный страх глаз. К внедорожнику подходили ещё трое мутантов, уже увидевшие голову, но ещё не до конца врубившиеся, чья  это голова…
— Не дрыгайся, впечатлительный… — почти не разжимая губ, процедил Книжник. — Рыжая, твой выход. Будешь фальшивить — пристрелю.
— Открывай, чего жопой трясёшь! — Виктория прямо-таки зарычала  на стоящего ближе всех порченого. — Молох это! Или не узнал?!
Алмаз сдвинулся на сиденье так, чтобы в любой момент распахнуть дверь и вывалиться из кабины, полоща прилегающую местность очередью из верного «калаша», всё же сыскавшегося в «Дискавери». Книжник сдержанно нянчил на колене «беретту», заранее выбрав цель.
Мутанты с блокпоста пребывали в полном смятении.
— Ты что, падла! — Рыжая на всю катушку отрабатывала предстоящее помилование. — Сукой оказался Молох и Сфинкс — тоже. Сам про заговоры против вас орал, а туда же и влез по самую шляпу! Фуфлом он был, а не богом.
— А что делать-то? — спросил один из мутантов. — Конец всему?
— Хрен тебе, а не конец! Всё только начинается. Открывай давай!
Судя по лицу порченого, в его голове туговато, но завертелись мозговые шестерёнки, переводя мышление на заданный Викторией путь. Повернулся, махнул рукой, приказывая открывать выезд.
Алмаз убрал левую руку с цевья, и «Горыныч» тронулся вперёд.
— Никшни, паскуда! — страшным шёпотом выдал очкарик, заметив, что рыжая дёрнулась, определённо испытывая внутренние борения. — Замри, кому сказал!
Она подчинилась и вдруг сникла, по лицу катились крупные, безостановочные слёзы… Внедорожник выехал за пределы блокпоста, прокатился ещё метров триста, и стеклорез с громким гиканьем втоптал педаль газа, резко набирая скорость…

Спустя несколько километров «Горыныч» притёрся к обочине, остановился.
— Выходи, — Книжник спрыгнул на чуть влажную землю: видимо, недавно здесь был несильный дождь. — Да никто тебя в расход пускать не будет… Шатун, освободи.
Громила повозился с ремнём, и Виктория выпрыгнула из кабины, позвякивая оставшимися на запястье наручниками. Замерла, исподлобья глядя на очкарика.
— Забери. — Книжник указал ей на голову «небожителя», так и не свалившуюся с капота. — Мало того что мне это и так не забыть… Снимай-снимай.
Рыжая неверными шагами приблизилась к капоту, протянула руку к светлому ёршику волос, оставшемуся незапятнанным кровью. Явно пересиливая себя, сжала пальцы, ухватив коротковатую прядь, потянула руку вверх. Насаженная на эмблемку «Горыныча» в виде трёх расходящихся в разные стороны лезвий древнерусского меча голова снялась с небольшим усилием, оставшись в руке Виктории.
Та стояла, с расширившимися глазами, дёргая рукой, пытаясь бросить голову на обочину дороги. То ли пальцы свело судорогой, то ли приключилось ещё что-то, но голова оставалась в руке рыжей, будто приклеенная.
Книжник вернулся в кабину, а Виктория всё так же стояла перед внедорожником, пытаясь расстаться с находящейся в руке вещью, всё сильнее дёргая рукой. Вторая безвольно висела вдоль туловища, будто боялась прикоснуться и тоже остаться неразлучной с головой шиза.
— А-а! — Тонкий вопль ужаса проник в салон «Горыныча», и очкарик с Алмазом подались вперёд, всматриваясь. — А-а-а!
Во взгляд Виктории с грацией ядовитой гадины, только что укусившей жертву, вползало шалое, беспросветное безумие…
— Объезжай её, что ли. — Книжник отвернулся, не желая смотреть. — На всех добродетели не напасёшься. Учитывая, что некоторые с этой самой материей никак не стыкуются, хоть ты тресни…
Алмаз сдал назад, вывернул руль влево. И скоро впавшая в законченный душевный хаос, яростно  трясущая рукой фигурка пропала из вида, скрывшись в сумерках.
С полчаса в кабине «Горыныча» висело молчание. Шатун устроился поудобнее и похрапывал, набираясь сил. Лихо до сих пор не пришла в себя и должна была очнуться не раньше, чем через три-четыре часа.
За окном уже почти стемнело, Алмаз расслабленно рулил и негромко мурлыкал себе под нос что-то вроде: «Я шёл паровозом, за „хонды“ колёса…» Книжник сидел, уставившись в сгущающуюся темноту, сложив руки на груди.
— Мы не закончили наш экскурс по полезным свойствам, которые имеются от просмотров кинопродукции. — Стеклорез допел последнее «па-па-ба, па-па-ба» и посмотрел на очкарика. — Выкладывай, избавитель ты наш. Сгораю же от любопытства…
— Да просто всё. — Книжник щёлкнул пальцами. — Конечно, если ты в теме и знаешь, куда смотреть, с чем сравнивать… ну суть ты уловил.
— В общих чертах, — лаконично сказал Алмаз.
— Не буду растекаться выражаемой мыслёй по киноплёнке. — Очкарик закрыл глаза, продолжая рассказывать: — Короче, Молох — жуткая дешёвка, замызганный до полной невменяемости штамп. Банальный образец киношного злодея.
— Подражатель, что ли?
— Ага. Именно. Он копировал этих целлулоидных Бармалеев. Ты понимаешь? — то, что для нас было реальностью, для него было киношкой. Ну, может быть, не совсем верно выражена суть, но в общем и целом…
— А как же его способности? Ведь он же что-то умел.
— Вот тут мы имеем переплетение заблуждений Молоха с натурально присутствующим даром. Скорее всего, первое наложилось на второе в результате каких-то событий, когда он возомнил о себе то самое, что мы имели неудовольствие лицезреть и испытать. Он же жил, постоянно думая, что существуют некие организации, постоянно точащие на него жуткую коллекцию клыков, враги не дремлют… Шизик, самый настоящий. С чего бы вдруг он понёс эту белиберду про тайное общество, якобы подославшее нас? Всё оттуда, из «Юниверсал представляет». Молох был чуть старше меня, и если я подсел на чтение, то почему бы не сыскаться человечку, который свихнётся на кино? Дядя рассказывал, как они в детстве подражали Тони Джаа, Скотту Эдкинсу, прочим крутым парням. Разница только в том, что эти крутые парни были из хорошей команды, а Молох выбрал противоположный вектор, и всего-то… Если бы дело происходило в досдвиговые времена — всё обошлось бы обычными фантазиями, но он вырос здесь. Что и привело к уже известному итогу. Уж не знаю, что заставило его считать себя богом? — ума не приложу, но какие-то предпосылки имелись. Может быть, это выросло из способности скукожить  взглядом любого обидчика, даже с такими габаритами, как у Шатуна. Может быть, произошло что-то другое — неординарное событие, катастрофа, в результате которой Молох уцелел, отнеся это случайное последствие к своей неслучайной могущественности… Не знаю. Но что-то было, не могло не быть. Кстати, любой другой злыдень ни тебя, ни меня и близко не подпустил бы к оружию — неважно какому. Потому что он мыслит другими категориями, не берущими своих корней от кинематографа. Молох же не мог даже допустить мысли о том, что его устранят  таким банальным образом: все злодеи, собирательный образ которых он собой являл, умирали только зрелищно и нестандартно. Это при условии, что он вообще хоть когда-нибудь задумывался, что может умереть, учитывая его «неземной» статус. Я же говорю — штампы…
— А Сфинкс?
— А вот Сфинкс, судя по моим наблюдениям, как раз и был первостепенным персонажем, старательно прячущимся в тени Молоха. На Сфинксе, по моему разумению, как раз вся эта кухня и держалась. Молох, с его даром и безмерной тягой играть во вселенского диктатора с замашками бессмертного, идеально подходил на роль, как писали классики, «зиц-председателя для отсидки». Случись что, и все шишки погребли бы под собой именно Молоха. Сфинксу было очень удобно рулить из-за спины актёришки,  прикидываясь простым цербером. Ну пусть не совсем простым, но никак не верховным правителем. Уж он-то Молоха не боялся абсолютно. Это я понял из штришка  в рассказе Лихо, когда Сфинкс вёл её к шизу. Все остальные — боялись, несмотря на весьма сложные и горячие характеры порченых. А он — нисколько…
— Но крестовый поход, о котором упоминал Молох, затевался всерьёз? — спросил Алмаз. — Ну не могло всё, что мы видели, быть гигантской пустышкой. Никак не похоже…
— Скорее всего затевался, — кивнул очкарик. — Если у тебя имеются приличные ресурсы физической силы — почему бы их не использовать по назначению? Может быть, речь не шла обо всём Материке, но приобщить к союзу мутантов пару ближайших городов… почему бы и нет? Если бы всё шло так, как идёт сейчас, лет через двадцать у мутантов было бы серьёзное преимущество, дающее им возможность претендовать на мировое господство. Экология на их, а не на нашей стороне… Готов спорить с кем угодно, но скорее всего Молоха создал именно Сфинкс. «Создал» не в плане дал ему дар, а вывел на поверхность котла, где булькало всё это рагу под названием СРМ. Свободная республика мутантов. Ну не заметил я у Молоха ни одного конкретного  проявления деловых качеств, только игра на публику. А вот Сфинкс как раз смахивал на человека донельзя целенаправленного. И умного.
— Чего ж он на арену-то попёрся?
— Точной причины назвать не могу, но скорее всего — он был игроком. Азартным, иногда — на грани. Могу спорить, что до вчерашнего дня он вряд ли встречал достойного противника. А тут наш Шатунчик — извольте изумляться, что не вы один такой сверхзвуковой… Вот и заело нашего гения закулисных игрищ, вот и двинул он превосходство своё доказывать. Что характерно — доказал бы, если бы не было нашей девицы-красавицы в резерве. И не свезло Сфинксу, помял его Шатун, а что ещё можно от шатуна ожидать? — танца маленьких лебедей?
— Так значит, ты решил вписаться в реальность любителя эффектных нарядов… — Стеклорез покачал головой. — Без подготовки, напропалую. Угадал?
— Угу. — Книжник безмятежно зевнул, продолжая сидеть с закрытыми глазами. — А что было делать? Шиз-то он шиз, да после возникновения у него страстного желания узнать, откуда мы такие загадочные появились, пытки были бы самые настоящие. Кстати, в фильмах такое сплошь и рядом бывает. Один хрен, пришлось бы сочинять что-то, выпутываясь. Только лучше сочинить, пока у тебя все пальцы целы и копчик кувалдой не отмассировали…
— Так ведь рисковал же…
— Не-а… Вот если бы Сфинкс живёхонек был — кранты нам всем. Впрочем, они бы настали уже в тамошнем Колизее. А бодигарды с секьюритями… они ж смелые, пока все перед Молохом на карачках ползают, от боли воют да Сфинкс рядом маячит. Но как только увидели, что бог — никакой не бог, а разодетая шушера, к тому же — конченная тем самым штык-ножом, из рук одного из них принятым… Вот и началась вибрация нервишками. Может, и найдётся в «мутантовке» с ходом времени ещё один лидер, но не сегодня, точно. Нет больше спаянной массы порченых, а есть только оставшаяся без твёрдой руки кодла недовольных. Не удивлюсь, если разброд и массовые беспорядки уже имеют место наличествовать.
— Скорее всего. — Стеклорез жёстко хохотнул. — А с камнерезом у тебя как получилось? Герман, да? Больше ведь некому.
— Знаток, Знаток. — Книжник чуточку печально улыбнулся. — Он просветил о некоторых особенностях физиологии камнерезов в определённые периоды их жизни. Есть у самок одна область, во время течки — самая что ни на есть уязвимая. Но только во время течки! Все прочие дни можно долбиться со всей дури — бесполезно. Вот я и проявил чудеса эрудиции. Жить захочешь, ещё и не так попрыгаешь.
— Ясненько. — Алмаз сдержал зевоту и тряхнул головой. — Если вспомнить изречение нашего общего друга, что с полной отдачей дрыхнет позади, можно действительно решить, что ангел-хранитель у нас один на всех…
— Ясен пень.
— Вот и я про то же. Ты давай не спи: развлекай водителя. А то пока наша красивоглазая выйдет победителем в нелёгкой борьбе с побочными явлениями своего умения…
— Не спится что-то. — На заднем сиденье зашевелился Шатун. — Пока в кабаке стоял, готов был хоть на ушах заснуть. А как только эту карусель  обесточили, весь сон куда-то делся. Гадом буду, старею…
— Сочувствую, — сказал Алмаз. — Учитывая то обстоятельство, что наш маршрут пролегает не в тех краях, где есть источник вечной молодости. Если, конечно, он вообще существует, источник-то…
— Ничего, Сдвиг похороним и — поедем на поиски. Кто против?
— Бензин наш, идеи ваши. Обмозгуем, коллега, — встрял в разговор Книжник. — Ты лучше скажи, что тебя вынудило на арене слезу ронять, не стесняясь такого скопления общественности…
— Что-что… — Шатун задумчиво покусал нижнюю губу. — Как по-вашему — если тебя бабушка с косилкой нацелилась к рукам прибрать, а ты ей по этим самым ручкам — хрясь! Неужто у тебя душа не развернётся? Смеяться хотелось, а я плакал. Вот и всё. Теперь можете вы смеяться, если есть такое желание.
— Да никто к смешуёчкам не расположен, — примирительно сказал Стеклорез. — Ты из нас прямо каких-то мизантропов лепишь, право слово. Все там были… Ладно хоть — все оттуда выбрались. Живые, почти не попорченные. Что весьма удивительно, учитывая почти двухдневное пребывание среди порченых. Везуха, братцы, везуха… Мы, конечно, тоже не бездействовали, но всё равно одного прилежания маловато будет. Как есть — везуха.
— Это точно, — пробасил Шатун. — Она самая.
«Горыныч» держал путь в сторону Иркутска…

— А ничего так в «Чёртовом заповеднике». — Лихо поставила опустевшую чашку на стол. — Не могу сказать, что уныло. И что самое характерное, никаких чертей нету и в помине. Книжник, сообрази ещё чайку.
— Сидите, молодой человек. — Арсений Олегович махнул рукой встающему из-за стола очкарику. — Позвольте, я ещё поухаживаю. Надо же как-то отвлечься от дел наших скорбных. Хоть такими пустяками.
Книжник сел обратно, с любопытством поглядывая на нового знакомца. Арсений Олегович, грузно поднимающийся со стула, выглядел гибридом слегка раздобревшего папы Карло и товарища Берии. Семидесятивосьмилетний, высокий, немного нескладный, с венчиком седых волос вокруг обширной лысины. Неторопливые, чуточку угловатые движения пожилого человека. Пенсне с круглыми стёклами, такой же, как и у четвёрки, камуфляжный наряд. Несмотря на кажущуюся простоватость, от него прямо-таки шибало  аурой сильной, волевой личности. Привыкшей распоряжаться и принимать нелёгкие решения. Первый же аналог, который приходил в голову, был незатейлив: Андреич, Глыба. Не внешне. Внутренне.
— Значит, из Суровцев, — задумчиво сказал Арсений Олегович. — Спасать нашу многострадальную планету. А вы знаете, я верю. Даже не потому, что вы не похожи на записных сказочников, которых я повидал достаточно. А потому, что после событий недельной давности мне больше не во что верить. Боже мой, всего неделя…
Он дрогнул  лицом и тут же подавил рвущиеся наружу чувства, среди которых не было ни одного радостного. Чего тут может быть радостного — после такой мясорубки, пекла…
Лихо наклонила голову, соболезнуя. У этого посёлка оказалось слишком много параллелей с их общим покинутым домом. Который они надеялись когда-нибудь восстановить.
Собственно, у «заповедника» было нормальное историческое название. Селенгинск. Посёлок, находящийся в восьмидесяти пяти километрах от места их назначения. Переставший жить привычной жизнью ровно неделю назад. От примерно полутора тысяч населения в живых осталось не более одного процента.
— Так говорите, много их прошло? — Алмаз помассировал вдруг занывшее плечо. — Хотя чего я спрашиваю…
— Я иногда очень жалею, что я — не воин. — Арсений Олегович закрыл чайник крышкой. — Но тогда… тогда было что-то жуткое, что-то непередаваемое. Они шли неиссякаемым потоком, сотнями, десятками сотен. Зубоскалы, свистопляски, попрыгунчики, камнерезы… Ещё какие-то твари, которых я никогда не видел. Генератор страха для них просто не существовал. Это теперь я понимаю, что они шли к эпицентру.  В тот вечер мне казалось по-другому. Что конец света настаёт уже сейчас. Я даже не представляю, сколько их собирается там, куда вам надо.
Мрачно заёрзал Шатун, Лихо сверлила глазами пустую кружку, Алмаз с Книжником одновременно и шёпотом помянули ебулдыцкого шапокляка.
— И что теперь? — зло спросила Лихо. — Всё бросить? Столько проехать, чтобы упереться в эту сраную баррикаду… С нашим арсеналом там много не навоюешь. Должен же быть выход, ну хоть какой-то, мать вашу!
— Скажите, вы верите в чудеса? Не могу сказать, что это обязательно будет чудо, но за неимением выбора… Двадцать с лишком лет всё-таки прошло. А мой жизненный опыт показывает, что даже у чудес существует срок годности. Но я думаю, что надежда есть.
— Какое чудо? — Лихо воззрилась на Арсения Олеговича чуточку оторопело. — Прилетит вдруг волшебник и шандарахнет волшебной палочкой? На пару мегатонн.
— Милая моя. — В голосе хозяина Селенгинска появились укоризненные нотки. — Я понимаю ваш сарказм. Если я всё правильно усвоил, то, с моей точки зрения, существует только одна возможность хоть как-то повлиять  на ход событий. Дело в том, что до Сдвига я почти семь лет был главой многопрофильной секретной лаборатории под названием «Байкал-4». Она находится где-то в тридцати километрах от Улан-Удэ. То, что она является подземной, никакой роли, собственно, не играет. Главное — суть.
— Оборонка? — с азартным блеском в глазах в разговор влез Книжник. — Угадал, да?
— Угадали, молодой человек. Она самая.
— Стоп! — Блондинка потёрла лоб, пытаясь сориентироваться. — Давайте по порядку. Допустим, я вам верю, как и вы мне. Дело такое, что только Книжник у нас — дока по всем этим хитросплетениям реальности. Которые, как показывают коленца последних дней, в его излюбленном чтиве списаны почти с натуры.
— Хорошо. — Арсений Олегович поскрипел стулом, устраиваясь поудобнее. — До Сдвига мне пришлось довольно плотно поработать в этих местах в качестве главы секретной лаборатории. Небольшое отступление. Лаборатории, как вы, наверное, догадываетесь, бывают разные. Дело даже не в секретности или в сверхсекретности. Дело в том, чем они занимаются.
— И чем же? — не вытерпел очкарик.
— Знаете, я могу сказать одно. — Арсений Олегович побарабанил пальцами по столу. — А именно: «Байкал-4» имел неофициальное название. Среди персонала бывшее гораздо более популярным, чем то, которое значилось в документах. «Утопия».
— Утопия — это то, что получится, если мы двинемся в Улан-Удэ в чём мама родила, — пробормотал Алмаз. — Извините, не сдержался…
— Ничего, — Арсений Олегович невесело усмехнулся. — Так вот, «Байкал-4» появился на свет благодаря чьему-то желанию набить карман с помощью военно-промышленного комплекса. Ну, он не первый… Имя этого сребролюбивого типуса покрыто завесой тайны, да, впрочем, не в этом суть. Дело в том, что спектр исследований, разработок, усовершенствований, ведущихся в «Утопии», был очень велик. Отсюда и немалые финансовые вливания, и прочие радости жизни, которые в большинстве своём оседали в карманах организаторов этой, не могу сказать что чистой, афёры… но и желанием усилить обороноспособность страны там пахло крайне невыразительно. Вся закавыка была в том, что мы занимались бесперспективными проектами, от которых отказались другие организации. При определённом приложении усилий трём-четырём процентам из разрабатываемого всё же удавалось превратиться во что-то разумное. Остальное было самой настоящей утопией. Я, конечно же, не берусь судить, сколько денежных средств ухнули в бездонную ямищу с названием «Сколково», но «Байкал-4» если и проигрывал ему в размахе, то ненамного…
— Ни хрена себе, — не утерпел Книжник. — Андреич бы за такое расшлёпал в момент.
— Молодой человек, это было другое время. В последний год дошло до того, что нам добавили функции ремонтной мастерской. С прочих лабораторий свозили экспериментальные образцы, вышедшие из строя на какой-то стадии, и оставляли нам для восстановления. Бред сивой свистопляски! Форменная утопия.
— А как вы оказались на этой должности? — спросила Лихо, внимательно слушавшая Арсения Олеговича. — Можете меня бить хоть этим стулом, но не похожи вы на человека, который был в доле… Которому перепадало на карман за контроль на предприятии. 
— Тут очень долгая история… — Арсений Олегович грустно усмехнулся. — Если вкратце, то я был в добровольно-принудительной ссылке. Нет, это не было ссылкой в буквальном смысле слова. Знаете… можно очень долго рассказывать о том бурлении дрязг, интриг и прочей неприглядности, которая успешно эволюционирует в учёной среде. Можно сказать, что я был очень своенравным, не умеющим кротко заглядывать в рот старшим коллегам. Тем паче что некоторые из них получили свои учёные степени и звания за вещи, имеющие к науке такое же отношение, как некая нетонущая субстанция — к вышиванию крестиком. В общем, я был поставлен перед выбором: «Байкал-4» или вольные хлеба. Что я выбрал, догадаться нетрудно.
— А почему?
— Для кого-то наука — это всего лишь способ относительно безбедного существования при крайне расплывчатых трудовых обязанностях. Таких присосавшихся,  кстати, хватает. Для кого-то — удовлетворение амбиций, желание прославиться. Для меня это было чем-то большим, частью самого меня… Я не мог поломать систему, которая вышвырнула меня в этот бесперспективный отстойник, по совместительству являющийся кормушкой для неких высокопоставленных персон. Но я не мог представить себя вне этой среды. «Утопия» была моим, пусть и дохленьким, но шансом дождаться перемен. После чего последует возвращение к настоящей работе. Не может же быть такого, чтобы власть воров и ублюдков не имела границ. И к тому же мы всё-таки занимались делом, что-то получалось, не всё было так погано, как можно себе вообразить. Коллектив подобрался замечательный, как уже можно догадаться, не один я, такой неугомонный и строптивый, был выслан с глаз долой. Таких там было сто процентов. Людей, беззаветно влюблённых в своё дело. Учёных с золотыми головами. Вечного двигателя, разумеется, мы не создали, но назвать существование «Байкала-4» совсем бесполезным было нельзя. Разумеется, это играло на руку устроителям проекта, с помпой рапортующим о каждом успехе, но тут уже ничего не поделать. Правила игры, да. Ну а потом — Сдвиг, хаос, стало не до науки… Да вы сами должны всё понимать.
— Это всё очень увлекательно и познавательно. — Лихо приняла у него чашку с чаем. — Спасибо. Только, хоть убейте, я никак не могу сообразить, чем это может помочь. У вас там меч-кладенец имеется? С дистанционным управлением?
— Меча, дорогая моя, нет. — Арсений Олегович пригладил остатки своих волос. — Но кое-что имеется. Тут ведь вот ещё какая хитрушка… Проекты, попадавшие на «Утопию», были признаны бесперспективными, потому что у подавляющего большинства присутствовал совершенно шизофренический уклон в самую махровую фантастику. Денежку на первоначальной стадии исследования выделили, а потом спохватились. Но размах-то остался! А это автоматически означает, что если довести этот замысел до завершения, то получится очень даже «ах!». Не буду смущать вас обилием технических и прочих деталей, кое-что мы всё-таки сделали — несколько видоизменив. Кое-что оставалось на стадии доработки. Некоторые задумки воплотили в жизнь; команда, как вы помните, была совершенно уникальная, Улан-Бургасы лбом прошибить могли, если понадобится. И все эти изобретения — в данное время — на территории «Байкала-4». В целости и сохранности.
— Откуда вы знаете? Вы там были?
— Был. Ровно две недели назад. Знаете, наша жизнь смахивает на всё ту же дурную фантастику не самого высокого пошиба. Таких совпадений быть просто не должно, но они есть…
— В последнее время я убедилась, что ничего невозможного нет. — Лихо с наслаждением отхлебнула чая. — Особенно если речь идёт о насквозь положительных для нас совпадениях. Продолжайте.
— А что тут продолжать? — сказал Арсений Олегович. — Могу лишь добавить, что сразу после второго этапа Сдвига, показавшего всем, где зубоскалы зимуют, попасть на территорию лаборатории стало невозможно. В ходе преобразований  местности лаборатория оказалась без малого замурованной. Подкопаться к ней с имеющимся в наличии инструментом нечего было и пытаться. Да и какой смысл? Тратить кучу времени на то, чтобы вдруг обнаружить внутри «Утопии» груду бесполезного хлама? Я ещё понимаю, если бы там был склад консервов… Провиант нам доставляли из Улан-Удэ, так что запас еды в самой лаборатории был небольшим. А вот две недели назад какая-то аномалия вдумчиво перепахала часть участка, на котором находится «Байкал-4». И нарисовала целый парадный вход…
— Вы что-то оттуда достали? — поинтересовалась блондинка. — Или как?
— Не успел, — Арсений Олегович развёл руками. — Дел было навалом. А потом, сами понимаете… какие там экскурсии по местам ссыльной молодости? Не до этого…
— Ладно. — Лихо оглядела своих соратников. — Прокатимся, посмотрим. Мы все тут личности, конечно, незаурядные. Если вдумчиво пошарить по родословной, глядишь — от тех самых канонических богатырей корешки сыщутся. А у Книжника — от того самого гусляра, который запустил этот эпос в широкие массы. А если ещё и по-настоящему действенные приспособы найдутся…
— Должны найтись. — Арсений Олегович поднялся и подошёл к окну. — Очень будем надеяться. Спать устраивайтесь, где захотите, места навалом.
В комнату заглянул низкорослый, с юркими движениями росомахи, загорелый, узкоглазый мужичок. Внешность которого не давала ни малейшего повода усомниться в том, что он является уроженцем здешних мест.
— Что, Батлай? — Арсений Олегович повернулся к вошедшему. — Всё?
— Закончили. Всех, кого нашли, — скупо обронил бурят и поправился: — Всё, что нашли…
От этого «всё» по коже пробежали мурашки. Лихо, не стесняясь, разглядывала пришедшего. В раскосых глазах местного  пульсировала усталость, слившаяся с тоской. Жизненное чутьё подсказывало блондинке, что усталость пройдёт, а вот эта кромсающая тоска — останется, пусть и немного притупившись с бегом времени.
— Всё… — Арсений Олегович на миг закаменел лицом. — Иди, Батлай. Я скоро.
Человек с тоскливыми глазами кивнул и, плавно развернувшись, вышел из комнаты.
— Вот и всё… — Арсений Олегович снова повернулся к окну. — Боже ты мой, как трудно поверить-то, что всё. 
— Держитесь. — Лихо подошла к нему, положила руку на плечо. — Мы обязательно поквитаемся. За Селенгинск, за Суровцы, за всё… Это наш мир, и мы не можем просрать его во второй раз. Не имеем права.
— Спасибо. Извините, пойду. — Арсений Олегович подрагивающей рукой снял пенсне и потёр глаза. — Надо проститься. С собой не приглашаю, братская могила — зрелище не для всех. Завтра всё обсудим, решим… Располагайтесь сами, всё для вас. А я пойду: надо, надо сходить.
Он вдруг взялся за сердце, начиная тихонько массировать грудь. Посмотрел на Лихо.
— Ничего страшного. Покалывает малость. Скоро пройдёт.
— Точно помощь не нужна?
— Да нормально всё. Устраивайтесь получше, высыпайтесь…
— Не переживайте, устроимся, — сказал Алмаз. — Не впервой. Если какая-то помощь всё-таки нужна, скажите…
— Отдыхайте. — Старый учёный благодарно оглядел всех. — Дня три назад я бы от вашей помощи не отказался. А сегодня — закончили, полностью. Всё, пошёл…
Он ушёл. Лихо покачала опустевшую чашку, подняла глаза на друзей.
— Ну что? Пошли ночлег искать? Кто его знает, может — последний…
В «Чёртов заповедник» — Селенгинск они попали спустя четыре дня после выезда-побега из Красноярска. Чуть меньше полутора тысяч километров, относительно спокойное передвижение и несколько затянувшаяся остановка там, где она предполагалась меньше всего…
Как и предрекал Книжник, последнюю из непредсказуемых зон Материка, которую могли зацепить краешком, они и зацепили. Причина, вынудившая их проследовать в самый центр «заповедника», была несколько неординарной. Во всяком случае, старенький «УАЗ» с самодельным прицепом, заполненным парой десятков трупов, и два человека, подбирающих с обочины нечто, похожее на ещё одно страшно истерзанное человеческое тело, для Лихо — как ни крути, таковой причиной являлись. Когда ситуация прояснилась, «Горыныч» последовал за «УАЗом». Чуть погодя произошло знакомство с Арсением Олеговичем. Которому блондинка рассказала о цели их путешествия.
Если описывать мотивы, побудившие её сделать это, то можно было обойтись без пространных психологических этюдов, ограничившись одним словом. Ему — хотелось  рассказать. Поделиться. От Арсения Олеговича веяло надёжностью: биоволнами человека, которому можно верить. Не доверять, а именно — верить.
Собственно, сам Селенгинск был почти полным аналогом Суровцев: с их дисциплиной, волевым руководителем и желанием его обитателей жить без особых потрясений. Тайга, при наличии некоторого объёма знаний, могла обеспечить многим, и обеспечивала, естественно.
Проблему безопасности Селенгинска Арсений Олегович решил просто. Несколько передвижных, среднего радиуса действия «генераторов страха» из опытной партии, находившихся в спецвагоне на ж/д станции Улан-Удэ, были помещены на окраинных точках поселка. Там, где проходили мало-мальски значимые дороги. Сам учёный уцелел именно благодаря тому, что сопровождал этот груз на станцию в ночь, когда началась вторая, жёсткая  стадия Сдвига. От подземной лаборатории на двадцать с лишком лет осталось одно воспоминание. А Селенгинск благодаря приступам страха у посторонних людей, проявляющих любые признаки агрессии, получил своё прозвище. Идущее вразрез с настоящим положением вещей.
Генераторы были усилены обычными человеческими дозорами, пребывающими неподалёку, но вне зоны действия аппаратуры, и отключающими её в случае необходимости. Арсений Олегович был одним из двух руководителей «Чёртова заповедника». Второй, бывший улан-удинский эфэсбэшник, погиб неделю назад во время массового набега материковой нечисти.
— Вот тебе и ещё одна развенчанная легенда. — Лихо посмотрела на Книжника, располагающегося на соседней кровати. — Не было никакой потусторонней швали, а только правильно внедрённое изобретение пытливого человеческого ума и желание жить без всяких казусов-коллизий и прочих Рабиновичей… Обидно, да?
— Ни капельки, — сказал очкарик, блаженно вытягиваясь во весь рост. — Лучше так, чем лишний раз палить из всех стволов, с уханьем пролетая мимо орды жутиков. Понимаю, что всё это впереди. Но как-то не хочется, если начистоту…
— Взрослеешь. — Лихо тоже раскинулась на своём ложе. — Дело даже не в том, что ты голыми руками завалил камнереза и единственный из всех сообразил, как прищемить Молоха. А в том, что понимаешь: лишнее мгновение мирной тишины — это много лучше, чем оголтелый трахтибидох из всех имеющихся при себе пушек… У тебя и раньше такие намётки возникали, но сейчас окончательно впиталось и утвердилось. Ладно, давай дрыхать, что ли.

Глава двадцатая

Ночь прошла без подъёмов по тревоге и тому подобной суеты. Четвёрка проснулась одновременно, будто в головах синхронно проскочил некий импульс, выталкивающий из сна.
— Хорошо поспал. — Книжник потянулся и нацепил свои окуляры. — Только ересь всякая снилась. Можно сказать — дичайшая.
— Что снилось-то? — Из соседней комнаты заглянул Алмаз. — Опять про то, как тебя голого кляксы по буреломам гоняют? А тут появляюсь я и спасаю всех. И тебя, и буреломы. Нет?
— После какого слова ухохатываться? — Книжник сел на кровати. — После «карантин»? В котором сидит юмор нашего стеклореза и ещё очень долго не сможет его покинуть.
— Уел, языкастый. — Алмаз фыркнул и исчез.
— Так что снилось? — спросила блондинка. — Рассказывай, раз сам начал.
— Я же говорю — ересь. Будто нас — много. Тебя — человек сто, Алмаза, Шатуна, меня… Парад клонов. А в Улан-Удэ, в ключевой точке, сидит задрипанная гейша и больше — никого. Мы на неё всей толпой как ломанулись!
— И что?
— Проснулся, — виновато поведал очкарик. — Не досмотрел.
— Эх, ты, на самом интересном месте. — Лихо села на кровати. — Будем надеяться, что получилась не какая-нибудь похабщина, а мир-дружба-звездец-гейше.
— Планы на день? — поинтересовался Шатун, когда все собрались на кухне. — Вежливо берём дедушку под локоток и просим проводить к «Байкалу»? Или ждём, пока сам предложит?
— Не гони свистоплясок, Шатунчик, — сказала Лихо. — Они от тебя и так сами разбегаются, стоит тебе радушную физиономию состроить. Придёт Арсений Олегович, никуда не денется.
— Придёт-придёт. — Алмаз подошёл к окну. — Лёгок на помине, академик…
Через минуту хлопнула входная дверь, и в комнату чуть шаркающей походкой вошёл Арсений Олегович.
— Встали? Хорошо. Пойдёмте, перекусим да помозгуем сообща, как жить дальше…

В большом, литров на семьдесят, закопчённом котле, подвешенном над костром, варилось что-то источающее аппетитный мясной дух. В другой котёл, поменьше, Батлай закидывал какие-то листья вперемешку с чайной заваркой.
Вокруг «трапезной» было относительно убрано, но лёгкий ветерок иногда доносил запах тухлятины. Настойчиво пробивающийся сквозь висевшие на натянутой бечёвке связанные в небольшие пучки стебли «эйфории»: растения с терпким, приятным запахом, долгое вдыхание которого приводило к душевному подъёму. Без всякой наркотической зависимости.
«Зверюшки  протухают, — поняла Лихо. — Ну правильно: только-только своих  павших погребли, а остальных  хоть как-то откантовали, чтобы явно в глаза не бросались».
Народу возле «трапезной» было немного. Все, кто уцелел.
«Четырнадцать человек. — Книжник быстро подсчитал жителей „Чёртова заповедника“. — Плюс мы. Не орда, чего уж там…»
Бурятов и лиц славянского типа — примерно поровну. Две женщины, лет сорока — сорока пяти, обе бурятки. Остальные — мужчины, от тридцати с небольшим и выше. Детей нет. Арсений Олегович был самым старым из присутствующих. На лицах всех селенгинцев отчётливо просматривалась печать скорби, ещё не успевшая истереться, померкнуть хоть немного…
Трапеза подошла к концу. Арсений Олегович посмотрел на Лихо, словно испрашивая разрешения начать. Блондинка спокойно опустила веки, давая согласие. Это был ещё один плюс, поскольку люди, собирающиеся сделать какую-то витиеватую подлость своему ближнему, вряд ли будут растрачиваться по мелочам, вроде соблюдения каких-то приличий. Во всяком случае, Лихо таких ещё не встречала. Но и не укреплялась во мнении, что подобных экземпляров не существует вовсе. Есть, подлые, а куда ж они денутся? Только сейчас — не тот случай.
— В общем, так… — Старый учёный завершил рассказ. — Я считаю, что надо помочь. Тем более что есть чем. Никого неволить не буду, каждый решает сам за себя. Понадобится, пойду один.
Лихо сидела с расслабленным видом, изредка похлопывая себя ладонью по колену. Внутри блондинки, полным противоречием ее внешнему облику, замерла туго сжатая пружина, готовая сработать в любой миг. У остальной тройки внутри находилось то же самое; по пути к общему столу все детали и частности, касающиеся поведения в случае неподходящего развития событий, были обговорены от и до. Кто знает, что творится в душе у человека, неделю назад потерявшего почти всё? И что он захочет сделать, когда ему дадут шанс на отмщение…
Лихо не обольщалась по поводу того, что всем по силам вынести такие же тяготы, какие выпали на их долю. Только законченный дебил будет полностью игнорировать вероятность того, что кого-нибудь из селенгинцев могло глубоко внутри переклинить наглухо, и эта рана способна обильно закровоточить в любой миг. Это нам только кажется, что мы неуязвимые, дьявольски везучие — вылезшие из тысячи медных задниц, раскалённых добела… На самом деле все это — до поры, пока к нам не подобрали соответствующий ключик.
— Если у кого-то есть вопросы или кто-то хочет высказаться — прошу. — Арсений Олегович прищурил глаза. — Выслушаем всех. Но своего решения я менять не собираюсь.
— А где уверенность, что эти… — Высокий брюнет лет пятидесяти пяти, с птичьими чертами лица кивнул в сторону четвёрки. — Не навешали нам лапши? Непонятно, правда, с какой целью. Но все равно, я их первый раз в жизни вижу, если уж на то пошло.
— Ты у Батлая спроси, — спокойно изрёк Арсений Олегович. — Полагаю, ты давно понял, что Батлаю можно верить, как самому себе. Или даже чуть больше…
Сомневающийся перевёл взгляд на узкоглазого, сидевшего с непроницаемой физиономией. Батлай коротко, значительно  кивнул. Брюнет сразу смешался, как-то виновато зыркнул в сторону Лихо со товарищи. Замолчал, не пытаясь больше никого подозревать.
Блондинка со скрытым интересом покосилась в направлении бурята.
«Любопытный фрукт таёжного розлива. — Лихо отвела взгляд. — Сдаётся мне, что у мужчины имеется некая разновидность того, что наличествует у меня самой. Одарённый…»
— Кто пойдёт со мной и… — бывший глава «Утопии» посмотрел на бурята, — и Батлаем, поднимите руки.
Руки подняли все. Птицелицый вскинул свою грабку одним из первых, сработав тем самым на авторитет хозяина Селенгинска. Желающих остаться не оказалось.
Арсений Олегович кивнул, и руки опустились — неторопливо, чуть вразнобой. Лихо тихонько вздохнула с неописуемым облегчением. Весь разговор, произошедший в её присутствии, был полностью чистым , без каких-либо добавок того, что заставило бы блондинку включить режим недоверия.
— Вам есть что добавить? — Арсений Олегович с капельку просветлевшим лицом глянул на блондинку. — Может, какой-то план уже созрел…
— Нет никакого плана, — огорчила Лихо. — Только расплывчатые намётки. В «Утопию» надо. Потом уже шевелить извилинами. Мы же не знаем ничего: ни приблизительного числа скопившейся там фауны, ни степени возмущения, могущего возникнуть при виде нас. Хорошо, если они будут вести себя как те гейши, Алмаз, помнишь?
— Это было бы дивненько. — Алмаз даже закрыл глаза в приступе мечтательности. — Прямо по головам протопали бы. В исподнем.
— Мечтать не вредно. — Лихо почесала кончик носа. — Будем отталкиваться от того, что никакой дармовщинки нам не маячит. Что придётся попотеть. Поэтому предлагаю подходить к делу со всей прагматичностью. Без скидок на возможные подарки судьбы.
— Да никто и не собирается на счастливое стечение обстоятельств уповать, — сказал Батлай, вливаясь в обсуждение. — Достаточно того, про что Арсений Олегович говорил. Могло и этого не быть.
— Профессиональные военные среди вас есть? Бывшие, конечно же, — спросил стеклорез. — Нет? Жаль. Эх, Андреича бы сюда… Он бы навёл тактико-стратегического шороху.
— Ты ещё Рокоссовского вспомни, — откликнулся Книжник. — Или Суворова. Давай без фантазий. Пойдём как есть. Смелость, как известно, города берёт.
— Ша, увлекающиеся, — улыбнулась Лихо. — Давайте по существу.
— А что — по существу? — Шатун махнул рукой, то ли отгоняя какую-то мошку, то ли просто ставя точку в разговоре. — Сначала до лаборатории, если всё путём — едем дальше. Если нет — мозговать с учётом новых обстоятельств. А демагогию оплодотворять мы можем, пока язык до дыр не сотрётся. Молоха в этом нелёгком деле мы всё равно не переплюнем.
— Поддерживаю. — Бурят уважительно посмотрел на громилу. — А кто такой Молох?
— Встретился один такой, — сказал Алмаз. — Лясы точить — величайший был мастак, пока на Книжника не нарвался. Книжник у нас только с виду худой и нерешительный. А в деле — сущий профессионал, хоть специализация у него крайне узкая.
Книжник незаметно ткнул его кулаком в бедро. Стеклорез замолчал.
— Когда выезжаем? — Арсений Олегович подвёл итоги. — Предлагаю один день дать на подготовку. Мелкий ремонт транспорта, осмотр оружия… Возражения или какие-то полезные дополнения будут?
Не было ни первого, ни второго. Старый учёный отдал необходимые распоряжения, и все разошлись по указанным участкам работ. За столом осталась только четвёрка, он сам и бурят.
— Покажите ваш механизм, девушка. — Арсений Олегович просительно посмотрел на Лихо. — Обычное человеческое любопытство. Не каждый день предлагают ехать мир спасать. Хочется подержать в руках единственную надежду…
Лихо вынула из кармана деактиватор и положила перед ним. Старый учёный осторожно коснулся кончиками пальцев гладкой поверхности, застыл, словно пытаясь проникнуть в самую суть кругляша. Закрыл глаза, накрыл его ладонью.
— Ничего не понимаю. — Он убрал руку, и блондинка забрала чуть нагревшийся от его прикосновения деактиватор. — Знаете, у меня есть такое умение, ещё досдвиговое, — с большой долей вероятности определять начинку любого механизма. Электронную, механическую… А здесь — что-то непонятное. Как будто внутри — целый мир. Уменьшенный, загнанный под эту оболочку. Ясно одно: это технология далёкого будущего. Если мы до него доживём, господа хорошие, до будущего…
— Тут можно сказать только одно. — Очкарик улыбнулся одним уголком рта. — Согласно женской логике — Лихо не в счёт, у неё логика особенная, самым нахальным образом выбивающаяся из среднестатистических показателей, — или доживём, или нет. Я так полагаю, что да. А почему бы и нет?

Облака были самого обычного колера — желтовато-серого. Нормальные такие облака, от созерцания которых на душе делалось самую чуточку позитивнее. На одну тысячную, стотысячную… неважно. Главное — лучше. Дорога тоже была не самая убитая. Обычная грунтовка, чуть ухабистая, в меру заросшая таёжной флорой, но вполне годная для небыстрого передвижения на хороших колёсах.
— Я нашёл ваши координаты. — Арсений Олегович, покачивающийся на заднем сиденье «Горыныча», наклонился к Лихо. — Всё не так плохо. Это не в дальней от нас стороне города и не в центре. Это точно, что деактиватор не способен сработать раньше? Проход к точке — одно из неизменных условий?
— Да, — с нескрываемым сожалением ответила блондинка. — Разве что, плюс-минус пятьдесят метров, не больше. Не знаю, почему такие беспощадные условия, но выбирать-то не приходится…
— Значит, пойдём куда требуется, — подытожил старый учёный. — Если не ошибаюсь, точка находится прямо на площади Советов. Там ещё такой серьёзный памятник Ульянову-Ленину имеется, кажется, без мировых аналогов… И насколько я помню — в последний раз, где-то с полгода назад, он был на месте.
— Долго ещё ехать? — Лихо глянула через плечо на Арсения Олеговича. — Около двух часов уже тащимся. Я так прикидываю, что уже где-то близёхонько?
— Правильно. — Арсений Олегович согласно опустил веки в подтверждение сказанного. — Не переживайте. Батлай эти места знает. Если уж он не найдёт, то либо апокалипсис уже начался, либо это совсем не Батлай.
— Я смотрю, он мужчина серьёзный, — сказала блондинка без оттенка насмешливости. — Уважением поневоле проникаешься…
— Батлай в переводе с бурятского — «смелый», — просветил Арсений Олегович. — На него можете положиться, как на самих себя. Я вам заявляю это без всяческого преувеличения. А учитывая то, что у него при набеге погибли три дочери и жена, он будет биться до последнего. Ему в жизни просто фантастически везло, жена три раза беременела и всё три раза рожала нормальных детей. Ни одного урода. И вдруг раз — и никого… Он мне жизнь спас, а своих — не сберёг. Есть человеку за что счёты сводить.
— Понятное дело, что есть…
— Да всем есть. — Старый учёный вдруг ссутулился как-то потерянно.  — Одно только удручает. Что не доведётся по душам потолковать с той мразью, которая весь этот бардак сообразила. А то я бы своих старческих силёнок не пожалел, объяснил бы, какие у меня претензии… Пока кровью блевать не потянуло бы. Какая мерзость вся эта жажда лёгкой и кажущейся безопасной наживы… Суки. Голыми руками рвал бы, не останавливаясь.
— Не могу не разделить вашу точку зрения, — сказал Алмаз. — Очень жаль, что не доведётся.
— Подъезжаем. — Арсений Олегович указал пальцем куда-то в сторону невысокой, продолговатой сопки. — Вот туда, и всё. Добро пожаловать в «Утопию».
— Какой любопытный пейзаж. — Сопка осталась позади, «Горыныч» остановился, и Книжник выпрыгнул наружу, озираясь вокруг. — Если проводить сказочные параллели, то можно сказать, что тут бился целый выводок богатырей, разнося в труху многочисленное племя разномастной нечисти. И в основном — вырванными с корнем стволами вековых дубов.
— Да… — Лихо подошла к очкарику, легонько присвистнула. — Не согласиться нельзя.
Просторная поляна была сплошь покрыта буграми, рытвинами, щербинами, сдвинутыми пластами земли, имеющими самую причудливую форму… Тайга на противоположной границе поляны была похожа на кучку доминошек, сначала поставленных на попа, а потом походя сбитых носком берца. Могучие представители семейства хвойных беспорядочно лежали вповалку, образуя что-то немыслимое. Батлай, уже покинувший своё водительское место, подошёл к Арсению Олеговичу, ожидая дальнейших распоряжений.
— Веди. — Старый учёный оторвался от созерцания пейзажа, кивнул сподвижнику и развернулся к Лихо: — Дальше, сами видите, не проехать. Только пешком. Раньше здесь альтернативная дорога была, покороче, но и похуже. Если с горючкой совсем беда была — тогда и ездили. А в последний раз, когда здесь всё перепахало, мы и обнаружили вход.
— Да хоть ползком. — Блондинка насмешливо подняла бровь. — Главное, чтобы результат был.
Она двинулась вслед за Батлаем. Бурят размеренным шагом скользил среди всех этих впадин, буераков, провальчиков. И сканировал, прощупывал взглядом местность, превратившись в одно целое со своим стареньким, но поддерживаемым в отличном состоянии «Валом».
Арсений Олегович с Книжником шли в середине, Алмаз с Шатуном замыкали цепочку. Остальные ждали на краю поляны, держась в полной боевой готовности. По самой простейшей логике, любая опасность могла появиться только с той стороны, откуда они приехали. Неизвестно, насколько силён «зов апокалипсиса», как его обозвал Книжник, и сколько ещё мутантов потянутся в сторону Улан-Удэ именно по этой дорожке, чтобы присутствовать  при звучании финального аккорда Сдвига. Если появится столько же, сколько прошло через Селенгинск, то все находящиеся здесь люди обречены. Но всё по той же простейшей логике, такого совпадения не должно было быть. Скорее всего, все прилегающие к Улан-Удэ пространства на изрядном расстоянии были свободны от зверья. 
Блондинка топала в паре метров от Батлая, осторожно, глядя под ноги, стараясь идти след в след. Не хватало ещё перелом заработать, перед самым финалом-то…
— Далеко ещё? — Батлай ответил на вопрос взмахом руки, указав вперёд, чуть правее центра поляны. Лихо вгляделась, но ничего не увидела.
— Мы почти случайно наткнулись, — отозвался позади Арсений Олегович. — Если не знать, можно и не найти. Только с воздуха или как у нас получилось… Да и то потому, что я знал: что, где и почему. Можно верить или нет, но после того разгула аномалии меня просто потянуло  проведать знакомые места. Дёргает нас кто-то за ниточки, хоть и не всегда, но дёргает. И не могу сказать, что в тот момент ощутить себя куклой  было так уж унизительно. Главное, вовремя понять, что мы — никакой не венец природы, а скорее — побочный эффект, против которого нет никакой панацеи.
Батлай перемахнул через плавно изгибающийся дугой бугор метровой высоты, сделал несколько шагов в сторону, остановился. Лихо повторила тот же набор движений и застыла рядом с бурятом, с лёгкой усмешкой глядя вниз.
Неизвестно, какая шалость Сдвига здесь копошилась,  но углубление в земле, под углом градусов в тридцать уходящее вниз и влево, напоминало огромную запятую. Лихо стояла на конце её «хвостика», разглядывая немного покатые, неровные стенки знака препинания. Создавалось полное впечатление, что землю выдавило  наверх.
Книжник помог перелезть Арсению Олеговичу, перебрался сам. Стеклорез перепрыгнул вслед за ним, а Шатун просто перешагнул, не размениваясь на мелочи, вроде попрыгушек через такие незначительные препятствия.
— Не расслабляемся. — Батлай ткнул стволом «Вала» на уходящий вниз расширяющийся «хвостик запятой». На глинистой почве были отчётливо видны частые отпечатки лап камнерезов, свистоплясок, ещё какой-то живности.
— Да? А так хотелось, так хотелось… — осклабилась Лихо. — Завалиться в бикини, коктейльную соломинку в зубы, и чтобы знойный мачо расслабляющий массажик наяривал. Только где я тут мачо возьму?
Батлай осклабился в ответ и беззвучно спрыгнул вниз плавным движением хищника. Пятёрка последовала за ним, немного перестроив порядок. Теперь рядом с бурятом красовался Алмаз, а блондинка с громилой шествовали в конце.
«Запятая» была длиною метров в тридцать пять-сорок, своим «хвостом» уходя под землю на три с половиной роста Шатуна. На глубине двух с половиной метров были видны первые признаки приложения человеческих усилий — не то срезанный, не то продавленный слой бетона.
«Запятая», пробившая слой земли и потолок «Байкала-4», заканчивалась площадкой диаметром метров в восемь, составляющей «головку запятой». Которая находилась чуть выше уровня пола.
Батлай заглянул внутрь, вслед за фонарным лучом настороженно поводя стволом автомата. Единственная дверь, имеющаяся в помещении, криво висела на верхней петле. На полу виднелись грязные, смазанные отпечатки всё тех же звериных лап, ведущих в глубь «Утопии».
Лаконичный кивок головой. Алмаз взял дверной проём на прицел, Батлай спрыгнул вниз, вскинул «Вал». Через четверть минуты вся шестёрка была в лаборатории.
— Подсобное помещение. — Арсений Олегович огляделся, на миг размякнув лицом, явно окунувшись в свои воспоминания, но почти сразу же вернулся в реальность. — Краешком зацепило «Утопию», са-а-амым краешком… Какие-то полтора десятка метров, и не было бы никаких свиданий с молодостью. Основные помещения дальше. Сейчас попадаем в коридор и направо. До двухстворчатых дверей. Потом налево…
— Не частите, уважаемый, — мягко прервал его стеклорез. — Давайте сначала коридор пройдём, а там видно будет.
— Правда ваша. Не подумал. Вперёд?
Вперёд двинулись спустя минуту, произведя несколько незамысловатых, но необходимых манипуляций. Два небольших, но мощных фонаря, закреплённых на плечах Батлая и Алмаза, разогнали полумрак, до этого разбавленный только светом, попадающим в него из пролома. Ещё двумя фонарями снабдили блондинку и Шатуна.
Алмаз с Батлаем слаженно двинулись к повреждённой двери. Минуя стоящие и валяющиеся на полу стеллажи со всякими хозяйственными полезностями, вроде запасов бытовой химии, рулонов туалетной бумаги, канцелярских принадлежностей, умело страхуя друг друга. Алмаз выглянул в дверной проём, ловко переместился в коридор, следом скользнул бурят: спустя пару секунд заглянул обратно, махнул рукой. Всё в порядке.
Подсобное помещение, из которого они вышли, находилось в конце длинного, шагов на семьдесят, коридора. С обеих сторон которого имелись однотипные двери с табличками «А-1», «Б-1» и так далее. Луч фонаря выхватил конец коридора. Возле двухстворчатых дверей, одна створка которых была распахнута на полную, виднелась неподвижно лежащая человеческая фигура в белом халате. Обтянутый высохшей кожей скелет, вытянувший руки в направлении выхода, как будто там было заветное спасение.
— Мирков, мой заместитель. Должен был сопровождать генераторы вместо меня. Да затемпературил накануне… — Арсений Олегович осёкся. — А то бы я… здесь…
Лихо, следующая за ним, утешающе похлопала его по плечу.
— Спасибо. — Бывший глава «Байкала-4» полуобернулся, благодарно кивнул блондинке. — Всё нормально, просто нахлынуло…
— Ничего, бывает.
Батлай на мгновение застыл возле дверного порога, которым заканчивался коридор, тщательно осветил находящееся за дверью помещение. Направился дальше.
— В кино в лабораториях схожего типа обычно показывают строгий пропускной режим, — сказал Книжник. — Кодовые замки со сканером сетчатки глаза, магнитные пропуска… Что-то ничего такого я здесь не наблюдаю.
— А зачем? — Арсений Олегович покривил губы. — Не забывайте, что по сути мы занимались бесперспективными проектами. К чему лишние меры безопасности? Конечно, я допускаю, что деньги на это всё были выделены, но освоены для совсем других целей, не имеющих ничего общего с безопасностью и секретностью. Это потом уже, когда мы всё-таки что-то довели до нужной кондиции, началось какое-то движение в этом направлении, но со скоростью ниже черепашьей. В конечном счёте, нам сейчас это только на руку. Представьте, если бы всё вышеперечисленное вами успели бы внедрить в реальность… Мы бы сейчас до сих пор толкались в подсобном помещении, высаживая первую дверь с помощью классической «такой-то матери». Оно вам надо?
— Ша! Завязываем с ненужной болтовнёй. — Бурят обернулся и полушутя-полусерьёзно, погрозил парочке костистым кулаком. — Тишина полная. Теперь налево?
— Да. И прямо до упора. — Старый учёный лицом изобразил Книжнику сожаление по поводу невозможности продолжения разговора. Потом поболтаем.
Проскочили помещение с двухстворчатой дверью, оказавшееся комнатой отдыха, где находилось ещё три мертвеца. Свернули налево, в ещё один коридор, разве что не такой длинный, как предыдущий.
Прямо, прямо, направо. Миновали ещё несколько помещений, выглядящих как полноценные рабочие площади секретной лаборатории. Химическое отделение, механическое, ещё какое-то вовсе непонятное. Фонарные лучи, не задерживаясь ни на одну лишнюю секунду, выхватывали мёртвые прямоугольники мониторов, загадочные агрегаты, колбы, стеллажи, местами — кипы распечатанных бумаг, находящихся в творческом беспорядке. Книжник вертел головой с яростным любопытством, но Арсений Олегович, согласно приказу бурята, хранил железное молчание, изредка корректируя маршрут.
— Туда, потом через тоннель. — Старый учёный показал на широкий проход, не полностью прикрытый рулонными воротами. Между нижней их частью и полом была лазейка высотою около метра, может, чуть больше. — Там склад и…
Батлай начал стрелять неожиданно, дал три длинных очереди, направив дуло автомата вверх под небольшим углом. Без особого шума прошивая девятимиллиметровым калибром алюминиевые ламели ворот. В рассеянном, но всё ещё ярком луче света было хорошо видно, как в металле кучно появляются небольшие дырочки. Двадцатизарядный магазин опустел почти сразу же, бурят отсоединил его и экономным движением выхватил из кармашка на поясе новый. Ребристый пластиковый прямоугольник занял своё место, и в этот же момент по ту сторону ворот что-то упало сверху с сочным, шмякающим звуком.
В метровой щели между полом и нижней планкой ворот послышался частый шорох, началось какое-то движение, напористое, стремительное. Алмаз мазнул туда лучом, в следующую секунду туда же ткнулись фонари Лихо и громилы.
«Дыродел» расчётливо отхаркался, и ещё, ещё… Рядом снова ожил автомат Батлая, на этот раз — плюющийся короткими очередями. В пятнах света, дёргающихся в проёме ворот, замелькали караваеобразные тела на гибких суставчатых ножках, протискивающиеся в зал, где находились люди. Четыре, пять, ещё больше…
Алмаз решительно плюнул на доскональное соблюдение репутации и облагодетельствовал лезущих тварей щедрой очередью, пока не раздался характерный звук затвора, застывшего в заднем положении. Легонько цокали по полу последние вылетевшие гильзы, и Книжник тоже начал лупить по проёму из своей «беретты» по лезущим навстречу силуэтам.
— Без гранат! — заорала Лихо, раз за разом шарящая по залу лучом фонаря в поисках возможного нападения с тыла и с флангов, заметив, что бурят дёрнулся рукой к левому боку, где у него болтались две «УРки». — Отскочит на хрен!
Батлай отдёрнул руку. Тварей — что живых, что уже отведавших свинцовых гостинцев, — было довольно много, и граната с большой долей вероятности могла отскочить обратно, наткнувшись на валяющегося или движущегося гада. Уследить за таким развитием событий в преобладающей темноте было довольно проблематично.
Шатун, успевший вооружиться какой-то стальной продолговатой штуковиной, вроде «клыка» от погрузчика, со злым, выжидающим лицом топтался чуть в стороне, старательно подсвечивая фонарём. Одно из паукообразных всё же выпихнулось из проёма, растолкав тушки павших сородичей, и прыгнуло.
Громила вломил по летящей к нему твари, на брюшке которой шевелились несколько пар влажно поблёскивающих жвал. Её отшвырнуло назад, смачно вмяло в ворота. Левый бок гада лопнул, и на светлом металле образовалась внушительная клякса тёмной жидкости.
Лихо, Алмаз и Батлай сосредоточенно продолжали отстреливать пытающихся протиснуться к ним членистоногих. Арсений Олегович благоразумно держался позади селенгинца, поближе к блондинке, ведя себя как та самая мышь под метлой. Не впадая ни в малейшее подобие истерики, не пытаясь бежать куда глаза глядят.
— Стоп! — Бурят снова сменил обойму, кажется уже четвёртую, быстро пробежался пучком света по картине побоища, уделяя особое внимание щели, из которой до этого лезли агрессоры.
— Тишина. — Книжник, который с азартным лицом вёл стволом своей «беретты» вслед за фонариком Батлая, опустил пистолет. — Не обломилось им сегодня.
— Все в порядке? — громко спросила Лихо. — В общем-то вижу, что все. Но вдруг что-то упустила…
— В порядке, — вразнобой оповестили её со всех сторон. — Сама как?
— В норме. Арсений Олегович, нам без вариантов туда идти или запасной путь отыщется? — Лихо повернулась к старому учёному. — Не торопитесь, подумайте.
— Идти, милая моя. — Арсений Олегович глянул туда, где на расстоянии семи-восьми метров лежали неподвижные тушки пауков. — Вроде и был путь, да признаюсь — не помню досконально. Столько лет прошло. Этим — точно дойдём, я ведь в прошлый раз им шёл, нормально дошли. Кто ж знал, что там такое гнездо образуется…
— Шатун. — Блондинка указала громиле на образовавшийся завал. — Расковыряй лазейку.
Громила вник в план Лихо без дополнительных инструкций, приблизился к воротам, вытянув своё импровизированное оружие. Готовый при любой помехе  прянуть в сторону, освобождая операционное пространство для Алмаза, страхующего его на небольшом отдалении.
Первая тушка, безвольно мотнувшая конечностями в воздухе, полетела в сторону, поддетая «клыком» под брюшко. Вторая, третья, четвёртая.
— Погоди-ка… — Батлай приблизился к частично расчистившемуся проёму, посветил внутрь. Снял с пояса «УРку», вырвал чеку, примерился, аккуратно катнул гранату. Метнулся в сторону вместе с проделавшими аналогичный манёвр Алмазом и Шатуном. Было слышно, как «УРка» катится по бетонному полу, подскакивая и ударяясь корпусом.
В глубине соседнего помещения рвануло. Поражающий радиус «УРки» был невеликим, и опасаться каких-либо негативных последствий при данном раскладе вряд ли стоило…
Прошло две секунды, пять, пятнадцать. Из метровой щели не доносилось ни единого признака того, что там остался ещё кто-то. Или что-то.
— Порядок. — Бурят дал отмашку, и Шатун начал методично откидывать тушки, разбирая завал до появления отверстия нужной ширины.
— Завязывай, — скомандовала Лихо, когда было расчищено около половины. — Стеклорез, твой выход. Я понимаю, что там вроде бы всё устаканилось, но всё равно — повнимательнее. Ты нам ещё сгодишься…
Алмаз кивнул и, пригнувшись, зашарил лучом фонаря по территории, на которую предстояло зайти. Присел на корточки и гусиным шагом двинулся внутрь. За ним, будто тень, последовал Батлай.
— Спокуха. — Спустя четверть минуты из щели донёсся почти равнодушный голос Алмаза. — Никаких злых насекомых нет, зато есть самая натуральная пещера ужасов. Заходите, посодрогайтесь…
Книжника с Арсением Олеговичем Лихо отправила вперёд, соблюдая прежнюю диспозицию. Влезла сама. Следом с некоторым трудом протиснулся громила, бурчащий что-то о борьбе с коррупцией, которую он непременно объявит, как только обмотает Сдвигу язык вокруг талии и сделает ещё кое-что поизвращённее.
— Пещера ужасов, говоришь? — Блондинка зашарила лучом по стенам. — Есть немного…
На стенах «предбанника», который через пару десятков шагов переходил в просторный туннель, красовались спеленатые плотной и очень крепкой по виду паутиной: пара камнерезов, гейши, один шипач, кровохлёбы. Кровохлёбов было больше всего — штук семь, Лихо не стала подсчитывать точнее. Логично, темноту-то они любят: вот и нашла любовь к комфорту на чужой аппетит…
— Продовольственный склад, пожалуй? — Алмаз высветил полусъеденную тушу камнереза. — Серьёзно к делу подходят, ебулдыцкий шапокляк…
— Ладно, двигай дальше. — Блондинка посветила вперёд. — Арсений Олегович, я правильно понимаю, что — прямо?
— Да.
— Тронулись, судари.
— Ничего не понимаю. — Книжник не утерпел и, вышагивая как можно ближе к старому учёному, торопливо зашептал ему на ухо: — Если все остальные ушли к эпицентру, то эти-то что здесь делают? Или на них тяга  не распространяется?
— Не знаю, молодой человек. — Арсений Олегович почесал кончик носа. — Если верить своим глазам, то получается именно так. Нельзя исключать, что простейший инстинкт набивания своего брюха был для них сильнее, чем любая, как вы изволили выразиться, тяга. Есть очень старинная, но не растерявшая своей актуальности поговорка. Кому война, а кому — мать родна. Даже у Сдвига есть свои полезные создания, а есть и свои паразиты… Вроде вот этих.
— Тишина, — буркнул Батлай, не оборачиваясь. — Последний раз прошу.
Старый учёный и Книжник одновременно приложили указательные пальцы к губам. Улыбнулись и замолчали.
— Пришли. — Спустя несколько минут Арсений Олегович остановился возле то ли больших дверей, то ли небольших ворот. С табличкой «Х-0».
— Гранатку кинем? — не то от волнения, не то от чего-то ещё неожиданно пошутил очкарик. — Для профилактики.
— Я вам кину, молодой человек! — Арсений Олегович, похоже, принял шутку за серьёзное намерение. — Это, само собой, «Утопия»: она ей была, она ей и останется. Но нельзя же так, без всякого разбора, напропалую…
— Да пошутил он, — сказала блондинка, уловившая, что высказывание очкарика задело старого учёного до глубины души. — Показывайте, что там у вас такого бесперспективного завалялось. Снова шутка. Ведите, Арсений Олегович.
Вошли, впрочем, как и прежде — не нарушая боевого порядка. Прямоугольный зал с высоким потолком был довольно вместительным. Самая первая ассоциация, которая приходила на ум при беглом осмотре того, что содержалось внутри «Х-0», была проста.
Выставка. Или музей.
— И это всё работает? — Первым, как ни странно, не выдержал Шатун, разглядывая непонятную здоровенную конструкцию: невероятное сочетание металла и пластика, в очертаниях которого не проглядывало ничего узнаваемого. Более-менее определяемым был разве что кургузый вроде бы ствол, как-то понуро торчащий из переплетения никелированных трубок, разноцветных проводов, ещё каких-то хитрых деталей. Всё прочее могло оказаться как распылителем или разжижателем мозгов на расстоянии, так и зубочисткой последнего поколения. Скорее всего — первым, учитывая специфику заведения.
— Относительно, молодой человек, относительно. — Арсений Олегович пошёл вдоль стендов, витрин и прочих подставок, на которых красовались красноречивые свидетельства уровня расхищения государственных средств. — Здесь, собственно, собраны образцы, прошедшие только предварительное тестирование. Что-то работает почти хорошо, требуя незначительных, но доработок. Что-то вызывает неслабые сомнения в целесообразности дальнейших проб и испытаний… Но, так или иначе, всё, что здесь собрано, имеет какую-то крупицу здравого смысла, хоть малейшую. Скажу вам как на духу — среди этого утопического паноптикума есть вещи, вполне исправно функционирующие. Вот, к примеру, это…
— Это что? — Книжник, обрадованный возможностью выражать свои мысли и чаяния вслух, выглянул из-за плеча старого учёного, остановившегося возле стенда с парой каких-то одинаковых предметов, похожих на стальные рыцарские перчатки с длинными раструбами, доходящими до локтя. Тяжёлые даже на вид, литые, чуть громоздкие. С какими-то утолщениями по всей длине раструба, выпуклостями…
— Это? Это не что иное, как невинные забавы учёной братии. — Арсений Олегович вдруг улыбнулся как-то озорно, будто помолодел в душе. — Как ни крути, а все мы — большие дети, в той или иной степени жаждущие заиметь свою заветную игрушку. У кого-то это был спорткар, умеренно инкрустированный банальными кусочками огранённого углерода, а у кого-то — вот такие фантазии. Надо заметить — воплощённые в реальность…
— Не поняла? — Лихо подошла поближе, разглядывая «перчатки». — Какие фантазии? Разжуйте неподкованной.
— Разжёвываю. Это называется «Карающая Длань». Гибрид, удачный, кстати, глубокой древности и лазерных технологий. От глубокой древности там имеется только внешний дизайн, а всё остальное — высокотехнологичная начинка. Можно было стилизовать хоть подо что, но Серёжа Иркубин — разработчик этой игрушки , в то время чрезмерно увлекался Средневековьем, влияние которого наложило свой отпечаток на данную разработку.
— То есть вы хотите сказать, что напропалую занимались удовлетворением личных амбиций за казённый счёт? — В глазах Лихо сорвался в пляс взвод наотдыхавшихся и разжиревших чертей. — Отщипывали свой кусочек пирога на бесстыдном пиршестве коррупции?
— Никто не святой. — Старый учёный и не подумал смущаться и виновато шаркать ботинком по полу. — Если уж есть такая возможность, то почему бы и нет? Хуже всё равно не будет, миллионом больше украдут, миллионом меньше… Какая разница? Могу только заверить, если это вдруг важно, что удовлетворением личных амбиций мы занимались в свободное от работы время.
— Да ладно, оправдываться ещё будете… — Черти в глазах блондинки откалывали вовсе уж запредельные коленца. — Мы вам что, финансовая проверка с широкими полномочиями? Что было, то быльём поросло. Карающей дланью накрылось.
— А смысл-то в чём? — Очкарик сверлил глазами экспонаты. — Принцип действия?
— Принцип? — Арсений Олегович поманил Шатуна. — Можно вас? Мне кажется — вам подойдёт лучше всех. Простите, оговорился. Не лучше, а единственному из всех присутствующих. Помогите, мне одному не достать. Хитрые запоры, просто так не открыть…
Громила подошёл к стенду, за стеклом которого находилось сочетание старины и последнего слова техники.
— Разобью?
— Бейте. — Старый учёный беззаботно махнул рукой. — Без проблем. Только учтите, оно — повышенной прочности.
Шатун лениво повернулся к стенду и, явно забавляясь, с оттяжечкой ляпнул кулачищем в середину стекла. Стекло частично сдалось, покрывшись сеткой трещин. Шатун звезданул ещё пару раз и, ухватив за освободившийся верхний край, потянул книзу, выдёргивая. Посыпалась стеклянная крошка, и громила, освободив стенд до половины, вынул перчатки. Покачал их в руках, вопросительно посмотрел на Арсения Олеговича.
— Ровно семнадцать килограмм каждая. — Арсений Олегович со значением поднял указательный палец вверх. — Вот поэтому-то и была им судьба оставаться в единственном экземпляре. Как-то всё не находилось богатыря, способного долгонько махать конечностями, снаряжёнными этой суровой забавой. А вы, как я погляжу, подходите по всем показателям. Положите их куда-нибудь, попробую настроить. Должно функционировать, непременно должно. Батареи были заряжены по полной, сами по себе разрядиться не могли… хотя всё может быть. Сейчас узнаем.
Шатун положил обе «Карающие Длани» на пол, отошёл, чтобы не мешать. Арсений Олегович склонился над одной из перчаток, отдавая Батлаю негромкие команды, куда подсвечивать.
— Есть! — Правая «Карающая Длань» издала негромкое вжиканье, фаланги пальцев замерцали бледно-зеленоватым свечением. — Работает. Ай, Серёжа! Ай, умница… Надевайте. Берите, не бойтесь, она не откусит, хе-хе. Только руку в кулак резко не сжимайте.
Громила поднял перчатку, примерился, начал надевать. «Длань» издавала всё те же вжикающие звуки, будто подстраиваясь под руку Шатуна. Надел.
— Ну как?
— Как родная. — Громила осторожно повертел рукой. — Давайте вторую.
Вторую надели с помощью Батлая. Книжник глазел во все окуляры, не отводя взгляда ни на секунду.
— Та-ак… — Арсений Олегович положил руку на трицепс Шатуна. — Давайте-ка несколько шажочков сделаем, во-он туда, для вящей безопасности. Вам самому — бояться нечего, это остальные должны трепетать. Теперь я отойду, а вы выполняйте все мои команды. Понятно объясняю?
— Чего непонятного, — прогудел громила. — Командуйте, сделаю.
— Вот и дивно. — Старый учёный чуть ли не вприпрыжку вернулся на своё место. — Теперь вытяните руки вперёд. Да-да, прекрасно. Теперь резко: повторяю — резко! — сжимаете руки в кулаки. Давайте!
Шатун, со стороны напоминающий мощный шлагбаум, старательно выполнил распоряжение, сжав кулаки с такой скоростью и силой, будто только что поймал Сдвиг за причинное место.
Клац! — из обоих утолщений, имеющихся на наружной стороне раструба, сверкнув безукоризненной полировкой поверхности, выскочили два клинка, длиною около семидесяти сантиметров каждый.
— Вот и великолепно, — растроганно пробормотал Арсений Олегович. — Молодец, Серёжа, умница…
Громила, по-прежнему похожий на букву «г», с некоторым ошеломлением рассматривал обоюдоострые жала, торчащие из надетых на руки «дланей».
— Теперь проведём небольшое тестирование. — Старый учёный оживился ещё больше. — Вот ту невменяемую груду железа, справа от вас, видите? Начхайте на то, что какой-то полоумный назвал это будущим наземных войн. Рубите. Сверху вниз, слева направо. Представьте, что перед вами — овеществлённое воплощение всего негатива, который вы пережили. Есть отличная возможность поквитаться за всё. Только отскочить не забудьте.
Шатун развернулся к указанному экспонату, чуть помедлил, выбирая — куда нанести удар.
Ш-ш-ших! — правая рука громилы дёрнулась, удар шёл чуть наискось, снизу вверх. Клинок без задержки проскочил нелепое с виду нагромождение металла, не имеющее в своём облике ничего вразумительного, никакой симметрии. Сопротивления почти не было, врубиться в толщу воды было бы и то малость потруднее. «Карающая Длань» по всему своему контуру озарилась всё тем же неярко-зеленоватым свечением и погасла, оставив светиться только фаланги.
Шатун сделал пару шагов в сторону, когда верхняя часть «будущего наземных войн» дрогнула и тяжеловесно поехала в сторону, начиная крениться.
Громила взмахнул левой рукой, поймав причудливое сочетание металла, полимеров и стекла лезвием на лету. Опытный образец распался ещё на две части. Перчатка снова отметилась быстрой вспышкой и погасла.
— Какая вещь! — Шатун влюбленно разглядывал замену своим тесакам. — Раззудись плечо, размахнись рука… С таким арсеналом всех убью — один останусь.
Книжник показал ему большой палец.
— Отлично! — Арсений Олегович возбуждённо пригладил волосы, поправил пенсне. — Работает, работает. Снимайте, молодой человек. Не переживайте, скоро наденете снова. Только надо снова кулачки сжать-разжать. Лазерные технологии всё-таки, не ровен час — покромсаете кого-нибудь, сами того не желая.
Шатун с хорошо просматриваемым сожалением выполнил уже знакомые действия. Клинки почти беззвучно убрались в «ножны». Снял «Карающую Длань», осторожно положил её на ровный срез бывшего экспериментального образца, ныне превратившегося в аккуратно разрубленную дребедень. Не удержался, погладил по утолщению-«ножнам».
— С такими перочинными ножичками мы можем одного Шатуна в Улан-Удэ запустить, — сказала Лихо. — Он там масштабные мясозаготовки устроит, порезвится, душеньку отведёт. Может, сразу на всю оставшуюся жизнь в крутого парня наиграется…
— Увы и ах… — Старый учёный сожалеючи покачал головой. — Не получится.
— Почему?
— Заряда батарей хватит только на три-четыре минуты. Если кто-то в курсе, лазерное оружие действительно впечатляющей мощности — вещь очень громоздкая. Здесь же мы имеем максимально облегчённый вариант, в основе которого — не постоянный лазерный импульс, а кратковременный. Возникающий только при первичном контакте с объектом. Можно рубить и без применения лазера, там есть функция выключения. Клинки сделаны из высоколегированной стали, по своей заточке не уступают хвалёным японским катанам. На простом примере могу объяснить, чем отличается работа с ними при активном лазерном импульсе и без него. Представьте себе, что перед вами — всё та же катана, закреплённая лезвием вверх. И вы бросаете на неё, с расстояния около полуметра, кусок замороженного масла. Его, конечно же, разрубит надвое, в этом нет никаких сомнений, катана всё-таки… Это — «Карающая Длань» с отключенным импульсом. А вот когда вы со всего маху рассекаете раскалённой катаной, находящейся у вас в руках, уже подтаявший кусок масла — вот это и есть активная фаза. Есть дополнительные вопросы или так всё понятно? Нет? Хорошо. Так вот, за счёт кратковременности импульса и, соответственно, снижения веса батарей Серёжа смог добиться относительно небольшого веса изделия. В режиме постоянной активности лазера продолжительность его работы составила бы как раз те самые три-четыре минуты. Правда, это не общее время работы обеих «Дланей», а каждой по отдельности. Вы сами видите, что «небольшой вес» — понятие тоже относительное. Во всяком случае, сил самого Сергея хватало примерно на одну минуту.
— Всего четыре минуты, — разочарованно протянул очкарик. — При том предполагаемом количестве живности эти четыре минуты нам не сильно подсуропят, если прикинуть.
— Не скажите, юноша. — Арсений Олегович многозначительно прищурил глаза. — Во-первых, «Карающая Длань» сделана так, что лазер выключается, как только её «мозги» дают команду, которая является совокупностью многих факторов. Изъясняясь проще, как только программа понимает, что мускульного усилия носителя оружия хватает на то, чтобы совершить дальнейшие действия без помощи лазера, она мгновенно его выключит. Или в любом случае исчезновения контакта с объектом. То есть — если вы рубанули и, решив не доводить дело до конца, вытащили клинок. Ещё надо учитывать скорость, с которой производится атака. У молодого человека в этой области, — старый учёный с уважением посмотрел на Шатуна, — самые феноменальные показатели. Не встречал лучше…
Шатун скромно потупился.
— Соответственно, вам должно быть понятно, что если вы разрубаете свистопляску за одну десятую секунды, а не за полсекунды, то количество поверженных свистоплясок будет в пять раз больше. Это страшное оружие, друзья мои! И я чувствую, что отдаю его в самые надёжные руки.
— Лучше не найдёте, — заверила его блондинка. — Пройдёт Шатун сквозь этот пошлый зоопарк, как тридцать три раскалённые катаны сквозь одну снежную бабу… Устанете восхищаться.
— Ваши бы слова, да Сдвигу в жопу. — Арсений Олегович хохотнул и пошёл в глубь помещения. — Пойдёмте, посмотрим ещё кое-что.
Шли недалеко, искомое обнаружилось метров через пятьдесят. Бывший глава «Утопии» остановился перед непонятной конструкцией, примерно в полтора его роста и шириной около полутора метров. Протянул руку, погладил тускло блеснувшую в луче фонаря явно бронированную пластину. Алмаз с любопытством прошёлся лучом по всему агрегату, высвечивая внушительные дула крупнокалиберных пулемётов, торчащие сзади и спереди. Пузырь толстого стекла, за которым виднелось кресло с ремнями безопасности. Ещё какие-то непонятные приспособления… Гусеничные ленты по бокам.
— Это что за махина? Для сбора кедровых орешков, не иначе…
— Боевой робот? — с придыханием спросил Книжник. — Или что-то похожее?
— Скорее — похожее, — Арсений Олегович провёл пальцем по стеклу. — Знакомьтесь. «Двойная Ярость». Универсальный боевой комплекс нового поколения, сокращённо — УБК. Без шуток. Манёвренность, повышенная проходимость, неплохой боекомплект. Судари мои, смешной вопрос, но — вы «Трансформеров» видели?
— Было дело, — встрепенулся Книжник, оторвавшийся от созерцания пулемёта. — Вторую часть видел, а больше не нашлось. А они — не глядели, могу сказать точно.
— Так вот, для лучшего понимания идеи, во всяком случае — вам, юноша, скажу так. То, что вы видите перед собой, — это гибрид бэтээра, трансформера и оружейного склада. Примерно сорок процентов — бэтээра, ещё сорок — склада и двадцать — трансформера. Суть ясна?
— Вполне, — сказала Лихо. — Романтики у вас тут работали. «Карающие Длани», «Двойная Ярость». Не хватает только какой-нибудь «Карусели Кровавой Беспощадности». Продемонстрируйте, насколько обширна и всепоглощающа может быть эта ярость.
— К сожалению, демонстрацию придётся отложить на некоторое время. Пока ограничимся проверкой работоспособности. Батлай, подсвети-ка вот тут, ага…
Он зашёл сбоку, вытянул руку, что-то нашаривая возле стекла. Прозрачная полусфера вздрогнула и уехала вверх, освобождая доступ к виднеющемуся за ней креслу. Арсений Олегович расплылся в умилённой улыбке.
— Как приятно осознавать, что и спустя столько времени подопечное тебе хозяйство находится в почти образцовом виде. Ну-ка, разбежались по сторонам, грядёт возвращение в молодость…
Он энергично поставил ногу на нижнюю ступеньку коротенькой лесенки, влез внутрь. Пристегнул ремни. Стекло быстро, плавно поползло вниз, отсекая Арсения Олеговича от внешнего мира. С боков кресел выехало что-то вроде подлокотников с имеющимися на них изящного вида рукоятками, напоминающими ручки игровых джойстиков.
Старый учёный взялся за них, пошевелил пальцами, будто вспоминая какие-то забытые движения, и боевой гибрид переместился вперёд, двигаясь на четырёх опорах, работающих по принципу человеческих ног. Шаг, второй, третий… Арсений Олегович пошевелил «джойстиками», и «Двойная Ярость» сдвинулась влево, вправо.
Раз, два! — и приподнятые кверху гусеничные эллипсы начали опускаться, пока не достигли пола. «Ноги» гибрида сложились, компактно уместившись под кабиной. Боевой комплекс, погромыхивая траками по бетонному полу, пополз вперёд. Разворот, задний ход.
Бывший глава «Байкала-4» сжал обе ручки, и кабина гибрида энергично провернулась на триста шестьдесят градусов, за время оборота успев предъявить для обозрения вторую кабину, находящуюся позади первой. Дуло правого пулемёта уставилось прямиком на Алмаза и, повинуясь движению руки Арсения Олеговича, показав хороший угол охвата, перекрестило Стеклореза.
— Аминь, — сказала Лихо. — Только боюсь, что те, на кого эти милые тарахтелки будут направлены, молиться не умеют никаким макаром. Но Алмаза это не остановит. Верно?
— А то ж. — Рука Алмаза невольно дёрнулась, будто он хотел перекреститься сам. — Сдаётся мне, это мы в правильный магазин игрушек забрели.
— Дитё, — фыркнула блондинка. — Ты, главное, потом не забудь попросить, чтобы тебе этот гибрид подарили. Будем цивилизованное общество строить — наверняка пригодится.
— Попрошу, не боись… — Стеклорез помог Арсению Олеговичу выбраться из кабины. — Будет тебе и демократия, и всё тебе будет… Никуда не денутся, из-под прицела-то.
— Гуманист ты у нас… Арсений Олегович, ещё есть что-нибудь? Или на этом сюрпризы подошли к концу? Ни за что не поверю.
— Найдётся кое-что…

Глава двадцать первая

— Я протестую, — уныло пробормотал Книжник, когда средних размеров лиственница на краю поляны, перерубленная пополам непродолжительной очередью из обоих «Кордов», начала заваливаться набок. — Это дискриминация. В конце концов, я тоже имею право участвовать.
— Не дрейфь. — Лихо ободряюще потрепала его по плечу. — Твою историческую роль в этих грандиозных событиях никто не собирается замалчивать. Более того, если будет надо, придумаем парочку симпатичных мифов, выставляющих тебя в самом выгодном свете. Скажи лучше, как мне этот костюмчик — по фигуре?
— По фигуре, — так же уныло огрызнулся очкарик, искоса поглядев на блондинку, красующуюся в новом боевом облачении цвета неактивного «хамелеона», и снова завёл свою шарманку: — Нет, я не согласен с такой постановкой вопроса…
— Перенеси это с должной стойкостью. — Вылезающий из «Двойной Ярости» Алмаз присоединился к Лихо. — Ну что поделать, если не нашлось для тебя молекулярного дезинтегратора. Или радиоуправляемого Терминатора.
— Да ну вас…
— Вроде все параметры в норме. — Арсений Олегович, сидевший в задней части УБК, тоже выбрался на воздух. — Боезапас максимальный, баки мы заправим. Не вижу никаких оснований для хотя бы частичной браковки изделия.
— Боезапас какой? — спросил Стеклорез.
— Четыре тысячи патронов. По тысяче — на каждый ствол. Восемь реактивных самонаводящихся зарядов, по четыре — спереди и сзади. Во время «вертушки» режим огня — автоматический. Расходуется триста шестьдесят патронов. При необходимости подача боеприпасов может осуществляться только на переднюю половину комплекса или на заднюю до полного их окончания.
— А что же тогда такое совершенное оружие в серийное производство не пустили? — всё так же уныло, но с ехидцей спросил Книжник. — Из-за отсутствия вертикального взлета? Или начальству тюнинг не глянулся?
— Да нет, — Арсений Олегович никак не среагировал на ехидство очкарика. — Из-за расхода топлива и небольшой скорости передвижения. Максимум двадцать километров в час — это как-то не радует… Было велено увеличить хотя бы до тридцати.
— Увеличили?
— Не успели. Нам его в «Утопию» всего за два месяца до Сдвига привезли. Пока первые намётки нарисовались, пока то, пока сё… Неважно, что там замышлялось в прошлом, главное, что сейчас нам это вполне подходит. Девушка, а у вас как успехи? Очень хочется знать, если честно. Всё-таки мы с этой разработкой главных мировых конкурентов переплюнули. Что Штаты, что самураев… Насколько я знаю, аналогов такой разработки нигде не существовало. Это — нечто среднее между лёгким, я бы даже сказал — легчайшим, гибким экзоскелетом и нанокостюмом. Это — будущее. Без нанотехнологий, как я уже успел упомянуть, не обошлось, но результат был потрясающий. При таком весе и компактности и такие выдавал показатели! Если бы не видел своими глазами, ни за что не поверил бы. Это был прорыв, судари мои. Самый настоящий, который случается один раз в столетие. А ведь доработали всё за три дня до Сдвига. Вот и не верь после этого в Божий промысел. Ладно, заговорился… Как вы, девушка, себя в нём чувствуете?
— Как бы вам сказать… — Лихо подошла к пребывающему в пучине меланхолии Книжнику. И, сцапав его за шиворот, без видимого усилия подняла одной рукой на полметра от земли. Книжник болтался в воздухе, повякивая вполголоса: частью возмущённо, частью завистливо. Лихо поставила его на место, огляделась. Выбрала молоденькую сосенку, растущую в десяти шагах от неё, сделала два быстрых, плавных шага. Прыгнула вперёд, на трёхметровую высоту, крутанув в воздухе двойное сальто. Приземлилась на обе ноги, на расстоянии вытянутой руки от дерева, и — ударила правой ногой, круговым с разворота.
Сосенку разнесло  пополам. Лихо спокойно повернулась и пошла в сторону ожидающих её соратников. Алмаз несколько раз хлопнул в ладоши, Шатун поскрёб в затылке, очевидно прикидывая, что получилось бы, найдись костюмчик его размера. Книжник яростно и неприкрыто страдал, что в этой игре в супергероев ему не достаётся даже роли второго плана. Так, эпизод в массовке, третьим статистом справа, во втором ряду, в бесцветной хламиде, без слов, без эмоций… Декорация-с.
— Вот и славненько, — восхитился Арсений Олегович. — Кстати, ему ещё нет названия. В бумагах официального толка он значился как «Изделие № 62». Если есть желание, можете назвать как-нибудь подобающе. Посмотрим, как у вас обстоят дела с романтической жилкой.
— Нехай будет «Лиходей». — Блондинка отозвалась через долю секунды, будто название уже давно сидело в её голове. — Делишки нам предстоят не самые чистоплюйские, название должно быть в масть.
— «Мечтой феминистки» назови, — подсказал Алмаз, на всякий случай держась подальше.
— А первым трофеем будет язык одного острослова, — парировала блондинка. — Шути дальше.
— Вроде бы всё, — подытожил Арсений Олегович. — Если я всё правильно понимаю, пора выдвигаться на исходные позиции. Или надо дать время для морального настроя?
— Да какой там настрой… Прийти, увидеть, победить. Чем дольше мы тут релаксировать будем, тем больше там этой швали соберётся. Сразу пойдём.
Лихо замолчала.
— Это не может не радовать. — Старый учёный опустил руку в карман штанов, выудив оттуда непрозрачный пластиковый контейнер размером со спичечный коробок. — Последний штришок, на всякий случай. Принуждать никого не буду, но обстоятельные разъяснения дать просто обязан. Кто знает — может быть, это будет тем самым последним шансом.
Он сдвинул крышечку контейнера, в котором оказалось шесть выемок, диаметром в три-четыре миллиметра, с находящимися в них то ли бусинками, то ли капсулами. Без маркировки, без чего-либо.
— Это что такое? — озадачился Книжник. — Волшебная фармакология?
— Совершенно верно. Можно даже дополнить, чтобы было более достоверно. Волшебно-критическая фармакология. Пилюля камикадзе. Можно допрыгнуть до небожителей и учудить там дебош, и никто вас не остановит. Может быть, я несколько утрирую, но всё обстоит очень близко к обрисованной мною картине… Такой мультфильм, как «Месть кота Леопольда», я так думаю, вы не видели. Старенький такой, с непомерной концентрацией позитива.
— Не удосужились.
— Было там такое милое… из семейства антидепрессантов, что ли? — не суть важно. Помню, что это было лекарство от доброты: «Озверин» называлось. По части воздействия на организм имеющаяся у меня химия в каких-то чертах слизана с этой выдумки. Принцип действия в общих чертах я уже описал. Батальон берсеркеров, столкнувшийся с принявшим эту прелесть человеком, был бы в мгновение ока растоптан до состояния трухи, не сумев оказать слаженного противодействия.
— Так, может, по пилюле закинем и шороху наведём? — оживился Книжник. — Зачем нам все эти «Лиходеи» и остальная техника?
— Процент выживших после приёма этого препарата — где-то около двадцати пяти. — Вид у Арсения Олеговича был какой-то виноватый. — Сами понимаете, что три доли из четырёх идут со знаком «минус». Да и время действия не то чтобы… Самое большее — полторы минуты, если очень сильный организм. Самое меньшее — минута. Потом либо сразу летальный исход, либо вы оказываетесь везунчиком. Есть ещё нейтральная реакция, но она была лишь единожды за всё время экспериментов. Кома на два с половиной месяца. Потом, правда, очнулся. Выжил. Поэтому предлагаю оставить «Озверин» на самую пиковую фазу операции. Я никого не принуждаю, каждый решает сам. Лично я очень надеюсь, что всё обойдётся без экстренных мер. Но запасной план должен быть, или я совсем уж ничего не понимаю в искусстве войны…
— Опыты на людях? — уточнила Лихо. — Только не говорите, что на хомячках или обезьянках, а до этого — оговорка была. Сколько угробили-то? Или у вас к дверям лаборатории змеистая очередь в три ряда из добровольцев стояла?
— На людях, — Арсений Олегович смотрел на неё безо всякого раскаяния. — Добровольцах. Про смертельно больных слышали? Ровным счётом — двадцать восемь опытов провели. Каяться не собираюсь, никого не принуждал, разве что всей правды не говорили. Выдавали всё за испытание лекарства именно от той болезни, которой был болен доброволец. Манили шансом, так сказать…
— Гуманисты… А две можно принять? — серьёзно спросила блондинка.
— Нет. Две — это верная смерть.
— Понятно. Давайте ваш «Озверин». Как быстро действует-то? Уже сейчас можно глотать или погодить слегка?
— Действие начинается спустя четверть минуты после проглатывания. На поле боя, в случае необходимости, можно принимать смело. Держать капсулу можно за щекой, под языком: главное — не проглотить, когда этого не требует ситуация. Оболочка растворяется только в желудке, и перед проглатыванием её надо как следует сдавить зубами. Если сдавить её случайно и выплюнуть, не проглатывая, — ничего не произойдёт. И если проглотить, не сдавливая, — тоже ничего не будет. Двойная страховка. Могу сказать сразу, что не будет никаких неконтролируемых эмоций. Всё будет восприниматься осознанно, чётко, адекватно. Вы просто почувствуете себя всемогущим. Проверено.
— И мне давайте. — Книжник решительно протянул руку. — Да не косись ты на меня, синеглазая ты наша. Не стану я её жрать от нечего делать. Пусть будет. Я вас всех один раз уже спас. И, что характерно — выжил. Почему бы не быть второму?
Лихо медленно кивнула, давая разрешение. Старый учёный положил мутноватую бисеринку капсулы на ладонь очкарика. Тот без проволочек запихнул её за щеку. И вернуть её обратно можно было только самыми жесткими мерами.
Остальные получили Лихо, Шатун, Батлай, Алмаз. Шестую оставил себе Арсений Олегович, сунув опустевший контейнер в карман.
Повисла затяжная, неловкая пауза.
— Значит, как я понимаю, относительно чёткого плана действий мы не выработали? — Арсений Олегович прервал её первым. — Пойдём на авось?
— Точно, — подтвердила блондинка. — Как говорил — поправь меня Книжник, если наврала, — гражданин Бонапарт: «Сначала ввяжемся в драку, а потом будет видно». Если ещё проще… надо ехать, чего ждать-то? Что ключевая точка вдруг станет блуждающей? После чего приблудится прямо сюда, несказанно порадовав всех присутствующих…
— Мечтать не вредно, — сказал старый учёный. — Вредно — ничего не делать.

До Улан-Удэ оставалось километра три. «Горыныч» держал ровно двадцать километров в час. Впереди, на пределе своего скоростного режима, катилась «Двойная Ярость». В заднем отсеке маячила фигура Алмаза, пребывающего в подвешенном состоянии. УБК, до наступления активных действий, управлял Батлай.
— Это нам ещё повезло. — Взгляд Арсения Олеговича был сжат  до предела. — Не надо через реку перебираться. Сдвиг — когда по полной развернулся — Селенге от Кардона в сторону Верхней Иволги. А от Уды вообще след простыл. Хорошо хоть, всё остальное на месте оставил… А так мы прямиком через старое русло, посуху, бах — и в козыри.
Лихо сосредоточенно крутила баранку, вполуха слушая монолог бывшего главы «Байкала-4», готовая в любой миг сорваться с места и начать финальное побоище. Арсений Олегович нервничал явно больше, чем стоило бы, но что поделать — человек штатский, у некоторых это в спинном мозгу сидит до скончания веков, сколько ты их не муштруй и не матери   многослойно…
Шатун сидел спокойно, в отличие от Арсения Олеговича, с ленивым ожиданием поглядывая вперёд. «Карающие Длани» лежали у него на коленях. Обзор впереди был приличный, метров на триста просматривалось всё как на ладони. И если вдруг впереди появится хоть какой-то намёк на начало,  времени на одевание — приведение лазерных технологий в боевую готовность будет предостаточно.
Книжник торчал на переднем сиденье, рядом с Лихо, нянькая личное оружие Алмаза, ради такого события вручённое очкарику с торжественными шуточками. Его худое лицо было частично умиротворённым, оттаявшим после отказа взять его в первые ряды сопротивления Сдвигу.
Пятым во внедорожнике находился один из селенгинцев, который при необходимости должен будет заменить Лихо за рулем.
— В общем, все запомнили? — сухо спросила Лихо. — Солирует «Двойная Ярость», Шатун зачищает особо прытких, в случае чего — действуя по собственному усмотрению. Остальные, в том числе и я, на подтанцовке. Книголюб, всё понял? Патронами не сорить, «Озверин» почём зря — не употреблять. Нам не надо вымести  здесь всё подчистую. Наша задача — пробиться к точке. Ориентируемся на то, что к финишу с деактиватором пойду я, но, на всякий случай — он в чехле, на шее. Если вдруг со мной какая оказия стрясётся, имейте в виду. Никаких метровых соплей и немузыкальных завываний над бездыханным телом. Забрали приспособу и — вперёд.
— Запомнили, не переживай. — Книжник хмуро таращился в лобовое стекло. — Хватит инструктировать, по пятому кругу-то… Сделаем. Жалко, что «Горынычу» на крышу какого-нибудь «Брина» не нашлось. На всякий пожарный.
— Мало тебе стеклорезова «дыродела», что ли, — чуточку сварливо, по инерции начала бухтеть Лихо, но осеклась. Скорее всего вспомнив, что перед ней совершенно другой Книжник, не похожий на Книжника розлива месячной давности.
— Спасибо, что не рогатка, — буркнул очкарик.
— Красноречивый ты наш, — вздохнула Лихо. — Если всё проскочит, получишь государственный заказ на создание многостраничного шедевра. С комментариями непосредственных участников. Матерными, для придания произведению пущей достоверности и атмосферности. Название сам подберёшь. Какие-нибудь «Пешки Сдвига»… Вроде соответствует.
Книжник никак не отреагировал, то ли уже начиная прикидывать стиль повествования будущего произведения, то ли обидевшись окончательно.
— Опаньки! Есть первый смертничек. — Лихо посигналила, но «Двойная Ярость» уже притормозила и разворачивалась, готовясь к бою.
Правый «Корд» протарахтел скупо, раскатисто. И пучеглазая головенка тёмно-фиолетовой многоножки, чем-то схожей с шипачом, тело которой было покрыто мелкими, острыми, шевелящимися  шипами, исчезла бесследно, брызнув многочисленными красноватыми ошмётками. Можно было бы проехать мимо, но тварюга недвусмысленно направлялась к кортежу, напрашиваясь на неизбежные сложности. Патроны пришлось тратить только по причине габаритности многоножки, которую не представлялось возможным творчески отутюжить гусеницами.
— Пора, что ли? — Шатун неторопливо взял «Карающие Длани». — Ну, кто не спрятался — я не виноват. А уж кто ещё вдобавок первый рыпнулся…
— Охолони немного. — Блондинка попыталась осадить громилу. — Подумаешь, в чистом поле два чучела нарисовалось… Куда тебе удаль молодецкую показывать-то?
— Разогреюсь хоть. — Шатун сосредоточенно входил в контакт с высокими технологиями. — Притормози, белобрысая.
Лихо притоптала тормоз, и Шатун ловко выпрыгнул из кабины, на ходу, согласно инструкции, резко сжав кулаки. Телескопические лезвия из высоколегированной стали с лазерной начинкой исправно сработали, и громила из хищного зверя, при виде которого хотелось бежать далеко-далеко, превратился в хищного зверя, при виде которого хотелось улететь, провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе.
Шатун размеренной рысцой побежал недалеко от УБК, бдительно следя, чтобы в случае чего не перекрыть Алмазу сектор обстрела. Впрочем, за это он не особенно беспокоился: если понадобится, стеклорез наверняка найдёт способ заставить пули лететь к цели по дуге, огибая друзей и соратников. Одарённый, ебулдыцкий шапокляк…
— Что, общая готовность? — Вдалеке показалось несколько вёртких силуэтов, проявивших признаки беспокойства при виде транспортной кавалькады. — Да сиди ты спокойно, видишь — Шатун пошёл по душам поговорить.
Дёрнувшийся было выставлять «дыродел» в окно Книжник опустился на своё место. Шатун, давший Алмазу знак «Моя очередь», вышел на передовую, не активируя лазер. Семь свистоплясок, выводящих пронзительные рулады, устремились к нему.
Человек и стая представителей послесдвиговой фауны сблизились. И Шатун показал экстра-класс работы с группой противников.
Не было никакой работы на публику, рисовки… Громила не подпускал никого со спины, не давал передышки. Он убивал сразу, как только дотягивался до врага: одним ударом. Экономными, мощными движениями. Протыкая жизненно важные органы, рассекая артерии, разрубая позвонки.
Это был очень быстрый и очень жуткий в своей убийственной красоте танец, который никто не смог рассмотреть в деталях. Падали бьющиеся в короткой агонии или уже бездыханные свистопляски, а Шатун двигался дальше, дальше…
Шестая, седьмая… Последняя бестия грузно осела на землю. Маховый удар снизу вверх, прошедший по диагонали, развалил ей грудную клетку. Свист быстро стихал, сменяясь негромким бульканьем, которое через несколько секунд исчезло тоже.
— Не свистите, жизни не будет, — прошептала Лихо, проезжая мимо мёртвых тварей. — Никакой…
— Ещё километра два. — Арсений Олегович нервно откашлялся. — А перепахало местность-то — не узнать, право слово… Так, частично выхватываю знакомые детали. Но Батлай точно не заблудится, он в этих краях с рождения. Даже если тут всё до полной схожести с лунным пейзажем перепахать — всё равно сориентируется.
Пейзаж, натурально, был иллюстрацией к какому-нибудь набегу инопланетян, живущих по кодексу беспредела и саданувших оружием массового уничтожения по миролюбивому поселению животноводов. Частные дома по характеру разрушений вобрали в себя всё самое негативное, что четвёрке довелось повидать на своём продолжительном пути.
Собственно, никаких домов не было в помине: только остатки оплавившихся, перекорёженных фундаментов. Кое-где — с элементами стен и обрушившихся крыш. Неизвестная аномалия прокатилась, пропрыгала по левому берегу прежнего русла Селенги громадным, раскалённым мячом, сделанным из чего-то не самого мягкого. След от «ожога» тянулся по обе стороны от кортежа, насколько было видно глазу.
Минуты на две установилось хрупкое затишье. Не было видно ни одной пакости, желающей отправиться на тот свет. Многоножка со свистоплясками, по всей видимости, были чем-то вроде отставшего отряда или ещё какими дезертирами. А поди их разбери, кем они там были, — главное, что в тылу никого не осталось.
— Ох ты, ёпт! — изумлённо выдохнул Книжник. — Вот это мы приехали…
Лихо сперва не поняла, что он имеет в виду, с удвоенной настороженностью разглядывая дорогу. На заднем сиденье глухо выматерился Арсений Олегович, и блондинка вдруг увидела , что так поразило пассажиров «Горыныча».
Впереди, метров через триста, земля была абсолютно, нестерпимо белой. «Родимое пятно Сдвига», диаметром несколько километров. Самое большое из всех, которые им приходилось встречать. Гарантированные головные боли, лютая тошнота и другие телесные «блаженства». Не сию минуту, естественно, но через час-другой — точно. Во всяком случае, по прежним параметрам сдвигового бытия. Нельзя быть уверенным, что время ожидания не сократилось вдвое. Или втрое. Или вообще имеется.
— Что делаем? — Книжник повернулся к Лихо: в глазах мельтешили искорки растерянности. — Что делаем? Что делаем?
— Ишь, заклинило тебя. — Блондинка затормозила, завидев, что «Двойная Ярость» начинает сбрасывать скорость. — Ты мне ещё в долгосрочную истерику впади. Заткнись, сказала!
Очкарик замолчал. Из УБК выбрался Алмаз. Шатун вернулся к «Горынычу», безо всякого воодушевления глядя на Лихо.
— А что вы на меня уставились? — Лихо высунулась в окно внедорожника, краем глаза наблюдая, как далеко впереди копошится грандиозная свора разномастного зверья. Пока ещё не принимающая еле заметные машинки и людей за какое-то подобие угрозы. — Думаете, что я волшебные слова знаю? Знаю. «Я так же очкую, как и вы». Конец цитаты. Все довольны? А теперь, хлопцы, — разбегаемся по своим местам. За нами — Суровцы. Отступать некуда.
Хлопцы вернулись на свои места, наверняка став в душе вдвое злее, чем были до этого.
— На великорусский «авось» ещё никто табу не наложил. — Лихо вдруг фыркнула почти разъярённо. — Авось не окочуримся раньше времени.
Книжник деловито сплюнул в окно и следом за плевком выставил ствол «дыродела», сняв автомат с предохранителя.
— Подмени. — Блондинка покинула водительское место, уступив его селенгинцу. — Одними разговорами сыт не будешь. Тут зримый пример требуется. Очкастый, ты бы лучше из люка торчал, пользы больше будет… Всё, не скучайте.
Зримый пример, кроме бескомпромиссного настроя, был укомплектован украинским «Вепром» с подствольным гранатомётом, нашедшимся в закромах селенгинцев. А также тремя «УРками» на поясе и неизменным «потрошителем», уцелевшим после всех потрясений. Наточенным, конечно же, не до состояния новой радости Шатуна, пришедшей на смену утраченным в «мутантограде» тесакам, но любовно и с особым тщанием.
Боевой порядок принял конечную форму. «Двойная Ярость» — чуть впереди, остальные три машины — позади. Образовывая ромб, ощетинившийся автоматными дулами во всех направлениях. Подобное передвижение, безусловно, ограничивало свободу действия задних «Кордов» УБК, но тут уже ничего не попишешь. Всё заранее строилось на том, что основную огневую мощь боевого комплекса берёт на себя Алмаз. Шатун и Лихо держались неподалёку от «Двойной Ярости», дополнительно прикрывая фланги. Арсений Олегович уверял, что понятие «застрять» для боевого комплекса — вещь несуществующая. На то он и универсальный. Пройдёт везде — не с помощью гусениц, так на ногах-опорах, умеющих выполнять даже прыжки в высоту до полуметра. Поэтому ставка изначально делалась на него, Шатуна, Лихо и ещё — «Горыныча», доказавшего свою без малого всепроходимость. Местность, на которой размещался город, несмотря на обработку аномалиями, была неровной, сопочной. Вверх-вниз, вверх-вниз. Нужного ориентира — головы дедушки Ленина — видно не было. Двигаться приходилось не то чтобы совсем наугад, но отчасти. Две другие машины тоже были неплохими внедорожниками, но всё же недотягивающими до бронированного монстра.
«Пошли». Лихо махнула рукой, и «ромб» тронулся.
Книжник, последовав совету блондинки, покинул переднее сиденье и стоял, высунувшись в верхний люк, сосредоточившись на своём секторе. Совет Лихо был дан не зря: внедорожник при езде потряхивало нещадно, и о какой-либо прицельной стрельбе не могло быть и речи. Так, наудачу. Неплохо было бы поставить сюда второго Алмаза, да где ж его взять-то? Ну не нашлось в «Утопии» аппарата по скоростному клонированию, а так бы — развернулись на всю катушку. Штампуя первое и единственное подразделение СмерС. Смерть Сдвигу. Сон Книжника, к сожалению, оказался нисколько не вещим, увы и ах…
— Начальный ориентир — здания речпорта. — Голос Батлая прозвучал в «пузыре» Алмаза чётко, без помех. — Оставляешь его слева и двигаешь по прямой. По обстоятельствам, естественно, но держись того направления. Если всё пройдёт гладко, то ещё метров восемьсот, и мы в дамках.
«Родимое пятно Сдвига» начиналось на левом берегу Селенги, чуть раньше прежнего русла.
«Здравствуйте, девочки. Здравствуйте, мальчики… — Алмаз держал чуть больше десяти километров в час, иногда поглядывая на друзей, бодрой трусцой бегущих неподалёку. — Драку заказывали? Предоплата была стопроцентной, поэтому — не колышет».
Первые два десятка созданий Сдвига, поодиночке и небольшими группами бросившихся встречать людей, опять покрошил Шатун. Высоколегированная сталь даже без включения лазерных примочек резала отменно. Неестественная белизна почвы окрасилась бурым, красным, желтоватым, серым. Двадцать разнообразных препятствий  застыли на ней кусочками мозаики, которая только начинала складываться. Мозаики смерти.
«Сдохни ты сегодня, а я — завтра». Алмаз придавил обе гашетки, и синхронные очереди из «Кордов» расчистили пространство впереди. Разметав в стороны несколько дюжин тварей. УБК съехал вниз, начиная преодолевать четыреста с лишним метров русла Селенги. Концентрация фауны в самом русле была ещё не слишком высокой. На высохшем дне реки были видны ржавый буксир, развёрнутый поперёк русла, и ещё какая-то посудина помельче, лежащая на боку.
Пятьдесят метров, сто, двести. Левый, немного террасированный берег русла уже остался позади, и «Двойная Ярость» неторопливо ползла вперёд. Дно было пологим, состоящим из слежавшегося за многие годы песка с примесью гальки.
«Налетай, убогие». Алмаз без особого злорадства израсходовал ещё с сотню патронов, пробивая путь дальше. Тварям явно не нравилось вторжение, но после убедительно-блистательного дебюта детища ВПК они не торопились скопом кидаться на дуло «Корда». Попытки одиночек-камикадзе и крохотных групп пресекались моментально. Со стороны машин за всё это время донеслось только три-четыре очереди, что свидетельствовало о низкой активности нападающих.
«Неужели проскочим? — У стеклореза нестерпимо зачесалось под правой лопаткой, и он заёрзал спиной по креслу. — Чтоб мне так жить…»
УБК пошёл на подъём, выбираясь из русла; сзади взрёвывали движками внедорожники, которым приходилось похуже, но и они медленно, но верно выбирались на правый берег.
А потом начался ад.
Было непонятно: то ли они пересекли какую-то незримую границу, за которой у тварей пропадала всякая и всяческая опаска, то ли причина произошедшего крылась в чём-то другом. Но живая волна хищных фигур, в которой, как в адском коктейле, перемешались камнерезы, попрыгунчики, гейши, ещё какое-то знакомое и незнакомое зверьё, нахлынула на «ромб». Огрызнувшийся автоматным и пулемётным огнём.
Книжник даванул спусковой крючок «дыродела», лупя от пуза, почти не целясь, и несколько приближающихся фигур вразнобой сбились с ритма. Кто кувыркнулся в сторону, издавая визг и скулёж, кто — совсем  уж невезуче наткнувшись на пулю, замер на месте. Арсений Олегович методично поддавал жару из дробовика, заряженного картечью. Грудь «баюна» — вертлявой паскуды, владеющей зачатками гипноза, сумевшей миновать щедрую раздачу «гостинцев» очкарика, лопнула тёмно-красным в полутора метрах от «Горыныча». Книжник, широко размахнувшись, метнул «УРку» и следом — вторую в сторону целой ватаги набегающих гадов. Живописно разметало двух-трёх, остальные шарахнулись по сторонам, вереща и подвывая. Внизу ещё два раза харкнул дробовик старого учёного. Книжник поднял оружие, высматривая первостепенный участок приложения усилий.
С крыши замыкающего «ромб» старенького «УАЗа Хантера» жахнул язык ярко-оранжевого пламени. Огнемётчика поддерживали сразу из трёх стволов, расчётливо, экономно. Твари, кому повезло, — отскакивали, яростно шипя от полученных ожогов, но продолжали смыкать круг. «Ромб» двигался, неторопливо, но двигался. Двадцать метров, пятьдесят, сто…
Алмаз старался не сорить патронами, но даже с учётом его дара они таяли чуть быстрее, чем бы хотелось. Он чувствовал, как внутри него тикает некий учётный механизм, соотносящий количество потраченных патронов и длину пройденного пути.
Двадцать метров: девяносто пять патронов.
Пятьдесят метров: двести сорок патронов и один реактивный заряд.
Восемьдесят пять метров…
Алмаз представлял, каково сейчас бездеятельно сидящему в задней полусфере Батлаю, не могущему внести свой вклад в общее дело. Двести метров: одна тысяча сто патронов. Одна четвёртая от боезапаса.
Шатун элегантно располовинил двух паукособак, знакомых по Кургану. Во всю длину воткнул клинок в бок свистопляске, превращая внутренние органы в крупно порезанную лапшу. Дал летальный укорот зубоскалу — габаритной сволочи с безмерной пастью, предметом поклонения тигровых акул и стоматологов. Лазерную мощь «Дланей» пока удавалось беречь, обходясь феноменальной остротой лезвий и недюжинными данными громилы. Алмаз зачищал основную часть жаждущих отстоять последнюю волю режима,  но он тоже не всемогущий… Кто-то всё же прорывался, пытаясь распотрошить наглых чужаков, но фатально обламывался. Дурашки, с голой пяткой — на «Карающую Длань»…
Лихо вертелась в нескольких метрах от Шатуна, ловя на мушку «Вепра» подопечных из своего сектора. Боеприпас был расстрелян чуть меньше, чем наполовину, и ещё ни одна падла не подобралась ближе, чем на три метра. Судя по равномерным звукам выстрелов, раздающихся позади, и быстрым взглядам, иногда бросаемым в том же направлении, там всё было в норме. Люди не собирались безоглядно положить свои жизни за светлое будущее: всем без исключения хотелось пожить в нормальном мире. А за этот главный приз следовало максимально сконцентрироваться и действовать без ошибок.
Из всей пальбы, раздающейся сзади, всё же немного выбивался фланг, на котором находился Книжник. Чуть чаще, чуть продолжительнее, чем у прочих. Оно и понятно — не наигрался ещё в войнушку, да и кто ведает, может, это и есть та самая последняя возможность наиграться всерьёз…
Триста метров.
Триста пятьдесят.
«Ромб» полз вперёд. Медленнее, чем хотелось бы людям, составляющим его внутреннюю суть. Мешались трупы тварей, попадающих под колёса и если не приостанавливающих движение, то уж явно не ускоряющих его. Радовало хотя бы то, что не было никаких атак с воздуха. По всей видимости, кровохлёбы всё-таки не получили способности не ощущать болезненного воздействия дневного света, а других крылатых уродцев Сдвиг создать то ли не удосужился, то ли они не смогли добраться к финалу. Может быть, и второе. Осталось же на улочках Селенгинска в дохлом виде примерно треть из стаи, пролетавшей через те края. Впрочем, истинными причинами отсутствия какого-либо вида летающей фауны никто не озадачивался. Нет — и замечательно.
Четыреста метров.
Ориентира, почти четырнадцатиметрового памятника вождю пролетариата, видно не было. Алмаз ехал по корректировкам бурята, до боли в глазах высматривая любую возвышенность, хоть как-то отличающуюся от природной. Здания на правом берегу Селенги подверглись не такому разрушению, как на противоположном. Пришлось потратить ещё с полсотни метров, объезжая главный корпус Бурятского государственного университета. Клятые сопки добавляли нервозности, хотя Батлай каждые десять метров заверял, что до цели остаётся совсем немного.
Земля в десятке метров от «ромба» резко приподнялась на метр с лишним, а потом просела, образовав ямину в виде полумесяца, шириной где-то шагов в шесть. В провале мелькнуло что-то подвижное, массивное и быстро ушло под землю. Длина и глубина были таковы, что несколько десятков тварей ссыпались в неё большой пригоршней неказистых фигурок. И обратно не выбрался ни один, даже самый прыткий.
— А-а-а-а! — заорал Книжник, потчуя очередного, чересчур нахрапистого камнереза свинцовой добавкой. — Лихо! Шатун!!!
— Вперёд! — Блондинка всадила существу, очевидно полученному в результате скрещивания аллигатора и крупной рыси, очередь в три патрона, прямо в открытую пасть (на кого раззявил, дефективный?! на, подавись), швырнула гранату в сторону, откуда уже мчалось трио гейш, на которых не успевала распространиться опека Алмаза. Быстро оглянулась, ощущая внутри морозный ожог, стремящийся расползтись по всему телу. Шатун, только что разделавшийся с шипачом, на этот раз — с применением полной мощи своего оружия, предельно посуровел лицом. Огромный могильщик? Или что-то ещё?
Земля вздыбилась снова — на этот раз прямо под колёсами машины, прикрывающей левый фланг. И частично захватив замыкающий транспорт. Джип «Вранглер» с экипажем в четыре человека провалился сразу, как проваливается моделька автомобиля, брошенная в мусорную корзину. «УАЗ Хантер» — напоследок косо мазнув огненной струёй вверх, начал заваливаться на бок. Огнемётчик попытался выбраться, но застрял в люке, и его тело перекорёжило, разорвало надвое, когда крыша «УАЗа» скользнула вниз по почти отвесному склону ямы.
— Суки! — Книжник развернулся и отправил вторую гранату на дальний край провала, в котором исчезли машины и люди и куда уже набегала пёстрая нечисть. — Гниды!
«Горыныч», до этой минуты ехавший почти образцово, неожиданно вильнул, начиная разворачиваться в сторону, будто пытаясь сбежать из этой заварушки. Недоумённо взревел что-то Арсений Олегович, обращаясь к селенгинцу за рулём внедорожника. При виде гибели половины из немногочисленного сопротивления потерявшего возможность соображать здраво.
Лаконично выматерилась Лихо, краем глаза ухватившая выбивающийся из плана манёвр внедорожника. Бросилась к нему. Длинно загрохотали «Корды», в довесок к возросшей нагрузке зачищая оставшийся без присмотра сектор.
— Куда, блядь?! — Блондинка в два прыжка догнала машину, распахнула дверь, по пути приведя в неживое состояние одного клешнерукого, ударом ноги вмяв ему брюшную полость глубоко внутрь. Тварь моментально скопытилась ничком. — Стоять, я сказала!
Селенгинец шарахнулся от неё, спиной вперёд пропихиваясь на пассажирское место. Нащупал позади себя ручку открывания двери, потянул.
— Выметайтесь отсюда, быстро! — заорала Лихо, выдернув ключ из замка зажигания. — Шевели требухой, смертнички!
Она правильно оценила ситуацию. Сбившийся с нужной траектории «Горыныч» стал практически бесполезен. Выводить его снова на заданный курс — дело хлопотное и, может статься, не дающее никакого выигрыша. Справа уже набегала целая толпа страждущих порвать нарушителей спокойствия на бесформенные лоскуты. Проще сгрудиться возле «Двойной Ярости», пробиваться под её прикрытием, которое теперь можно будет задействовать в полном объёме.
Батлай врубился в новую расстановку сил моментально. Книжник ещё только враскорячку лез из кабины «Горыныча», мысленно вопя от испуга и злости, а он уже пошёл ювелирно выкашивать тылы, давая зверью понять, что обольщаться лёгкой победой не стоит.
— Двигай жопой, интеллигенция! — Блондинка сгребла под руку Арсения Олеговича, волоча за собой. Очкарик, сумевший по окончании расставания с внедорожником взять себя в руки, прикрывал отход. Точнее, помогал прикрывать буряту.
— Не смейте оскорблять старого человека, — на бегу пропыхтел бывший глава «Байкала-4». — Я вам не чмо какое-нибудь безрукое, чтобы интеллигентом меня называть. Н-на!
Подтверждая свои слова, он нашпиговал кучным зарядом картечи потерявшую всю осторожность гейшу, не задетую пулями задних крупнокалиберных машинок УБК.
— Держаться рядом, никуда не высовываться! — Лихо приволокла уцелевшую парочку поближе к «Двойной Ярости». — Кто вылезет, я не виновата. Долго ещё?
— Через Театральную площадь, улицу Ленина, а там — рукой подать! — изо всех сил прокричал Арсений Олегович, стараясь, чтобы его голос был слышен за грохотом пулемётов. — Метров триста, если по прямой! Скоро!
Лихо кивнула и высадила половину последней обоймы, обеспечивая продвижение ещё на пяток метров. Поймала взгляд Алмаза, на миг вырвавшегося из азарта безумной схватки. Быстрыми жестами объяснила новую вводную.
— «Вертушку». — Стеклорез откинул на обоих «джойстиках» находящиеся сверху непрозрачные колпачки и резким наклоном головы велел всем держаться поближе к боевому комплексу. — Батлай, работаем. Пошёл!
Все четыре «Корда» синхронно опустились под небольшим углом, гарантируя максимальную зачистку на протяжении тридцати-сорока метров. УБК стал быстро поворачиваться вокруг своей оси, стволы пулемётов размеренно и жутко выплёвывали пробивающие любую плоть патроны с вольфрамовыми наконечниками. Тварей попросту расшвыривало,  рвало в клочья.
— Бегом, бегом! — «Двойная Ярость» завершила полный разворот. Алмаз врубил максимальную скорость, бросив УБК вперёд, пока было свободное пространство. Книжник кинулся к Арсению Олеговичу, поддерживая, помогая. Лихо страховала обоих, уже вытащив из ножен «потрошителя» и держа наготове последнюю «УРку».
Четыреста восемьдесят метров.
Шатун кромсал и пластал вовсю, уже включив лазер. Руки ещё выдерживали тяжесть семнадцатикилограммовых «Дланей», но мышцы уже начинали потихоньку напоминать, что даже у дара есть свои пределы. Раз! — и не в меру ретивый камнерез падает, практически перерубленный пополам. Два! — очередной клешнерукий остаётся без головы. Три! — попрыгунчик разваливается на четыре части, а Шатун уже изготавливается к новому выпаду… Если бы бог войны хотел выбрать себе преемника, то, посетив сегодняшнее мероприятие, он бы сделал свой выбор.
«Потрошитель» в руке Лихо уже был красным по самую рукоять. Алмаз врубал «вертушку» ещё два раза, расчищая относительно сносный проезд в массе потерявшего любой намёк на инстинкт самосохранения зверья. Но оголтелая фауна напирала. Тем более что путь пришлось удлинить, объезжая встающие на пути постройки, преодолеть которые не смог бы даже универсальный боевой комплекс. Мысль о том, чтобы броситься к точке одной, она отвергла с самого начала. Никакой «Лиходей» не даст полной уверенности в том, что задуманное воплотится безупречно. И воплотится ли вообще. Надо держаться всем вместе, и никак иначе. А если она не прорвётся, и её тело вместе с деактиватором куда-нибудь утащит спятившая свистопляска? Хорошо, если это произойдёт в границах точки… А если нет?
Капсула «Озверина» постоянно ощущалась за щекой, но проглотить её не было никакого желания. Как ни стыдно признаваться самой себе — хотелось жить. Да и пока вроде бы нет совсем уж лютой нужды в этом критическом действии. Алмаз, Книжник, Шатун — все целы. А если верить громиле, то тот самый ангел-хранитель, который у них — один на четверых, всё ещё даёт надежду на благополучный исход.
Пятьсот пятьдесят метров.
Справа, метрах в шестидесяти, показалось что-то напоминающее памятник, даже скорее — не памятник, а скульптурную группу. Искорёженную до полной неразличимости.
— Не этот? — проорала блондинка, припуская бегом после ещё одной «вертушки». — Не сюда?!
— Нет! — Арсений Олегович с жутким сожалением затряс головой. — Дальше, чуть дальше!
УБК выехал из-за угла гэобразного пятиэтажного, частично уцелевшего здания. Памятник Владимиру Ильичу топорщился посреди большой площади, и даже издалека было хорошо заметно, что от него осталась лишь часть. Правая половина головы, непонятно как отделённая от единого целого, вместе с долей гранитного основания валялась на земле. Саму площадь перепахали вдоль и поперёк земляные рубцы глубиной не меньше полуметра, даже в таком состоянии сохранившие ослепительную, угрожающую белизну… Созданий Сдвига на ней скопилось поменьше, чем на других отрезках пройденного пути, но безжизненной назвать её было нельзя.
До точки оставалось около ста — ста двадцати метров.
— Давай деактиватор, я отсюда докину! — Шатун возник рядом с Лихо. Свирепый, перемазанный чужой кровью, тяжело дышащий. — Давай, чего ждёшь!
— Ни хрена! — Блондинка устало огляделась, передние твари были шагах в пятнадцати и приближались, приближались… — А если расчёты были неверными, пускай даже на хрен, да маленько?! Не дам!
С небольшим интервалом стартовали сразу два реактивных заряда, давших кучке людей ещё один тайм-аут. Крохотный, всего на несколько секунд.
— У Алмаза с патронами — беда! — зарычал Шатун. — Давай я пойду, лазер пока ещё фурычет… Давай, дура! Шанс есть!
Лихо кивнула и потянулась к чехлу с деактиватором. Задумка, предложенная Шатуном, казалась вполне осуществимой. С его лазерными ампутаторами, с его скоростью и силой, при огневой поддержке стеклореза — пусть даже и недолгой, шансов было гораздо больше, чем если идти всем вместе. УБК, скорее всего, прошёл бы и это бездорожье, но времени понадобилось бы раз в пять больше. А его-то у них и не было. Во всяком случае, если ничего не произойдёт, у него будет шанс вернуться и попробовать ещё раз. Пусть наугад, но попытаться…
Земля под ногами просела неожиданно, без каких-либо прелюдий, по которым можно было бы догадаться о готовящемся бедствии. Словно вся команда находилась на большом куске стекла, до сих пор выдерживавшем их вес. А миг назад на стекло упала капля пота, капля крови…
«Двойная Ярость» принялась, как при замедленной съёмке, заваливаться набок, правая гусеница критически задралась вверх, не оставляя надежды на то, что гибрид удержится в вертикальном положении. Не ожидавшая подобных вывертов Лихо замахала руками, пытаясь сохранить ускользающее равновесие. Приземлилась неловко, чувствуя, как обдаёт болью стопу левой ноги, понимая, что расстановка сил изменилась кардинально и не к лучшему. Села на пятую точку, вывернула голову, ища взглядом остальных.
Все они находились на дне обширного котлована с обрывистыми краями, глубиной метра три. Сверху навис угол университетского корпуса, казалось, что он кренится всё больше и скоро рухнет на людей, ставя последнюю точку. Шатун, на лице которого смешались воедино злость и глубочайшее недоумение, мотал головой, будто стряхивая с себя какое-то наваждение. Его правая часть лица была похожа на качественно подготовленную отбивную.
«Прилетело чем-то, — с вялой отстранённостью подумала блондинка. — Хана, ребятки…»
Арсения Павловича видно не было. Выдавив пласт земли, в стороне мелькнул выпуклый, мускулистый бок твари, продолжающей свою охоту. УБК отправила в полёт ещё один заряд, влепившийся точно в подземную пакость. Не то Алмаз, не то Батлай успели давануть на гашетку, но это уже ничего не могло изменить. Гадина, с виду не понёсшая серьёзного урона, всё же выполнила поспешную ретираду, давая находящимся в котловане людям небольшую передышку.
«На одной ноге не попрыгаешь». Лихо скривилась, чувствуя, как нарастает боль в стопе. Пробежала языком по дёснам — «Озверина» нигде не ощущалось. Или внезапно проглотила, не сдавливая зубами, или в какой-то момент попросту вылетел изо рта. Точно, хана…
— Давай деактиватор! — Возле сидящей блондинки вдруг нарисовался перепачканный землёй Книжник. — Времени нет!
— Всё пропало… — Лихо смотрела на него как-то потерянно, не ощущая ни малейшего позыва делать что-либо. — Вот так…
Одно стекло очков книгочея было заляпано красным, но видящий глаз смотрел на блондинку с явным желанием тяжеловесно залепить ей по личности.
— Я уже капсулу проглотил, как говорили! — «Потрошитель», вдруг оказавшийся в руках Книжника, скользнул к шее Лихо, и она поняла, что чехол с деактиватором поменял владельца. — Держитесь, мать вашу!
Очкарик глухо рыкнул ещё что-то неразборчивое и рванул к краю ямы. С чехлом в одной руке и «потрошителем» — в другой. Блондинка, не отрываясь, следила за ним.
Книжник выбрался из ямы в два полутораметровых прыжка, причём второй был произведён практически с ровной поверхности, без каких-либо уступов или трещин, от которых можно было бы оттолкнуться. На краю котлована показалась гейша, но очкарик обогнул её, по пути клюнув  «потрошителем» туда, где находилось сердце гадины. И пропал из вида.
Лихо закрыла глаза. А когда, спустя полминуты, открыла, возле неё метался Шатун. Убивая любую нечисть, по своей природной глупости, помноженной на принуждение Сдвига, спустившуюся в котлован. Зверьё лезло со всех сторон, и громила крутился громадной, убийственной юлой, отправляя на тот свет любого, до кого дотягивался. Долго длиться это не могло, но пока что он держался…

Книжник бежал к точке. Неизвестно, как это выглядело со стороны, но после того, как он стащил с шеи Лихо деактиватор, весь мир нажал на замедленное воспроизведение. Создания Сдвига, попадающиеся на пути, двигались как муха по лужице сиропа. Заторможенно, вяло, как та гейша, первой попавшаяся ему на пути. Книжник мог сделать с ней всё что угодно. Свернуть шею, завязать ноги узлом, вырвать позвоночник голыми руками. Ножом он ударил её скорее по инерции. Полное  осознание силы пришло несколькими секундами позже.
Разбитый памятник приближался с невероятной быстротой, как будто он и Книжник были соединены невидимой туго натянутой полоской резины, которой пришла пора сократиться.
Реальность, как и утверждал Арсений Олегович, ощущалась в полной мере, несмазанно, без выпадения хотя бы одного из чувств. Мешающееся на пути зверьё очкарик просто расталкивал,  в буквальном смысле слова, сметая с пути всё лишнее. 
Пьедестал надвинулся, навис над Книжником: высокий, из отполированного сероватого мрамора. Очкарик оттолкнулся и прыгнул, понимая, что сейчас наступил пик, после которого может быть только спад. Где-то внизу звякнул выпущенный из руки нож, и пальцы коснулись верха пьедестала, подтягивая тело наверх. Сейчас Книжник мог всё. Сейчас у него не было прилива сил. Он сам был силой. Распирающей тело изнутри, необъятной, но чужой… 
Деактиватор лёг в ладонь, и Книжник поднял руку вверх, зачем-то приподнимаясь на цыпочки. Он не знал, сколько ждать, чего ждать и стоит ли вообще ждать. Может, всё уже произошло, когда он вступил в зону активности, может, надо ещё четверть часа, час, сутки, вечность…
Деактиватор обжёг ладонь, на мгновение превратившись в вынутую из костра головню. На поверхности вспыхнул неяркий свет, разбегаясь от центра к краям, как круги на воде: первый, второй… И всё кончилось.
Деактиватор потух. Они сделали всё, что могли.
Книжник стоял, ожидая каких-то немедленных перемен, хоть чего-то… Внизу по-прежнему нехотя, разве что чуть быстрее, копошилась масса,  даже не думающая истлевать на глазах или с разъярённым визгом ретироваться подальше. Ничего не менялось. Книжник нашёл взглядом валяющийся у подножия памятника «потрошитель» и, чувствуя, что ещё на что-то способен, пусть даже в течение десяти-пятнадцати секунд, спрыгнул вниз…

Лихо всё-таки встала на одно колено, сжимая кулаки, понимая, что Шатун продержится ещё минуту, в лучшем случае — две, а потом их сомнут. Если же Книжник всё-таки добрался до точки…
Мир вокруг вздохнул. 
Это было что-то непонятное, не поддающееся точному описанию. Какой-то повсеместный, хорошо слышимый звук, но у Лихо это почему-то вызвало ассоциации именно со вздохом. Спасительным. Такой бывает, когда всплываешь на поверхность на последних крохах кислорода, сгорающих в разрывающихся лёгких.
Вздох. 
Шатун ещё рубился, приготавливая эту безумную «солянку по-мутантски», ещё кто-то лез, напирал через невысокую баррикаду из изрубленных тушек. А потом натиск прекратился. В котлован больше никто не спрыгивал.
Громила замер на месте, покачиваясь от усталости. Прошло с полминуты. Никто не возвращался, чтобы нападать снова.
— Всё, что ли… — Шатун встал на колени и, не убирая клинков, воткнул правый в землю, начиная освобождать предплечья. — Добрался, книголюб. Белобрысая, ты как?
— Обалденно. — Лихо показала ему большой палец. — Если бы не нога… Сходи, поищи там нашего спасителя, если силы остались. Надеюсь, он…
Она не договорила, замкнулась, словно боясь, что сказанное ею сейчас будет неправдой. Или правдой. Смотря что и как сказать.
— Сейчас. — Громила целиком снял «Карающие Длани» с рук. — Сил нет, ебулдыцкий шапокляк… Как подумаю, сколько мы ему теперь должны: ой, ё…
Он выбрал местечко, где можно было поставить ногу, зацепиться за что-нибудь, и, всё-таки сорвавшись пару раз, вскарабкался наверх. Осторожно потрогал разбитую часть лица и, грузно ступая, направился в сторону памятника.
Книжник лежал в нескольких шагах от пьедестала, глядя в небо. Лезвие «потрошителя» в его руке было обломано наполовину.
— Живой? — Громила оглядел очкарика. Дошёл до памятника и сел, вытянув ноги, опёршись спиной о гранитную плиту. — Если — да, то ненадолго. Лихо тебя на ноль помножит, когда увидит, что ты её без верного кладенца оставил…
— Стоп. Обратная перемотка, — сказал Книжник. — Я-то думал — полежу спокойно. А пришёл Шатун и всё заштамповал. Как будто из «мутантограда» и не выезжали. Помолчать не мог?
— Извини. Это я от радости. Идти можешь?
— Вот чего не могу, того не могу. Хорошая штука этот «Озверин», но вот отходняк…
— Ну уж точно не хуже, чем если первач Андреича вяленой кляксой закусывать. — Громила улыбнулся. — Помнишь, Фантом один раз нарезался вдрабадан? Я ещё его от тебя оттаскивал: ну когда его вконец переклинило… А чего я спрашиваю-то? — чтобы ты, и не помнил?
— Не помню. — Книжник растерянно поморгал. — Честно, не помню ни хрена… Как с вами «У памятника» пил — всплывает, несмотря на то что нарезался в зюзю. А это — даже ни эпизода.
— Может, ты мне горбатого лепишь? — Шатун с подозрением посмотрел на очкарика. — Я — не Лихо, проверить не могу. Или ты хочешь сказать, что все наши подарки Сдвига — того, тю-тю? Я бы на себе проверил, на даже пёрнуть лишний раз сил не осталось, не то что стометровку бежать…
— Не исключено.
— Пойдём, белобрысая тебе контрольный тест сделает. Точно идти не можешь?
— Летать могу, — вздохнул Книжник. — Идти — нет.
— Не грусти. Донесу.

«Горыныч» стоял на том же месте, где и должен был находиться. От дезертира остались лишь окровавленные обрывки одежды, валяющиеся неподалёку от внедорожника.
— А это помнишь? — снова спросила блондинка, невинно глядя на Книжника. — Когда Андреич тебя первый раз к нам привёл? У тебя ещё такой вид был, что сразу и не разберёшь, кого ты больше опасаешься — меня или Шатуна.
— Помню. — Очкарик отвернулся от неё, лёжа на одном плече громилы. На другом лежала Лихо.
— Да вроде всё в штатном режиме, — хмыкнула Лихо. — Книжник, а ты меня любишь?
— Нет, — не поворачиваясь, отрезал книгочей.
— Всё в порядке. — Блондинка утвердительно похлопала Шатуна по бицепсу. — Ничего никуда не делось. Это, видать, у нашего спасителя Вселенной от «Озверина» накладка произошла. А восстановятся ли прежние данные — этого я знать не могу.
Алмаз с Батлаем несли импровизированные носилки, на которых лежал Арсений Олегович. Бывший глава «Утопии» был мёртв. За минуту до того, как мир начал своё очищение,  у старого учёного остановилось сердце.
— Хороший был человек. — Бурят опустил свой край носилок на землю, как-то потерянно затоптался на месте и вдруг заплакал. — Немного не дожил. А как бы радовался… Куда ж я теперь, один. А?
— Давай с нами, — сказал Алмаз. — Похороним его со всеми вашими и двинем. Чего тебе терять-то? Хорошие люди везде нужны.
— Сначала похороним, потом подумаю…
— Хочется ляпнуть что-нибудь нетленное. — Лихо, которая уже стояла на одной ноге, держась за дверцу «Горыныча», печально сощурилась. — Да, как обычно, в голове — одни только пошлости. Смотрите, а земля другая…
Белизна под ногами стала будто бы выцветшей. На небольшую, но уже заметную глазу толику потеряв свою зловещую выразительность.
— А ведь перемены уже пошли, — заметил Алмаз. — Пошли, ебулдыцкий шапокляк.
— Как там, в Суровцах? — Лихо задрала голову вверх, будто пытаясь увидеть там какую-то весточку из родных краёв. — Уж точно не хуже, чем здесь… А ангел-хранитель у нас точно один на всех, ребята. Ох и намучается он с нами.
— Да уж, ему не позавидуешь. — Книжник похлопал громилу по спине. — Сгружай, карающий. Вроде возвращается силушка богатырская. Стоять, наверное, смогу…
— Ладно, мальчики. — Прыгая на одной ноге, блондинка забралась в кабину внедорожника. — Давайте поработайте немного. Горючки на обратную дорогу надо слить, ещё кое-что по мелочи. Я уж молчу о таких пустяках, как приведение Материка в относительно цивилизованный вид. Здоровая экономика, повышение рождаемости, другие социальные благости… Пахоты будет навалом.
— Пошли, — мрачно кивнул Алмаз Батлаю. — Ты думаешь, почему мы до этого жили, не особенно кручинясь по поводу наличия Сдвига? Потому что, по сравнению с Лихо, любой Сдвиг — это вполне житейская мелочевка. Если бы не недавно ликвидированные обстоятельства, жили бы дальше. Всё устраивало. Веришь, нет?
Батлай покосился на Лихо и пошёл вслед за стеклорезом. В сторону, где виднелась ямина, в которую провалились обе машины. Книжник, бережно спущенный Шатуном на землю, пыхтя от усердия, забирался в «Горыныча». Громила прислонился спиной к колесу, блаженно вытянул ноги.
— А ведь действительно — всё, — сказала Лихо. — Ебулдыцкий шапокляк, даже не верится…
— Всё, — улыбнулся Книжник. — А по-другому и быть не могло.
— Слышь, книголюб? А ведь ничуть не удивительно, что в данном случае я с тобой полностью согласна…